Наследники Эдема [CИ]

— Во как! — удивленно дернул головой Гамаш. — Это уже что-то новенькое. С каких пор «кроты» стали наемниками?

— Я не наемник!

— А кто же тогда?

— Просто проводник.

Дед Гамаш вдруг залился громким раскатистым смехом. Он раньше всегда так смеялся. До слез.

Отсмеявшись, вытер тыльной стороной ладони мокрые глаза, кашлянул и уже спокойно произнес:

— Ей богу, иногда кажется, что разговариваю с каким-нибудь сопляком из соседней деревни. Ты уже достаточно опытный. Почему я от тебя должен слышать подобный бред?

И тут заговорил «головастик».

— Мне кажется, что молодой человек вправе сам принимать решения, — тихо проговорил он. — Неужели попавший в серьезную беду гость не может просить помощи? Тем более, отдавая взамен самое ценное, что у него есть. Разве это запрещено?

— Само твое пребывание здесь незаконно, — произнес дед. — И делай отсюда выводы: правильно он поступил или нет? Чем же тебя соблазнил этот доходяга, Фирст? Субмар сулил за труды?

— Нет, только батареи, — поспешил ответить я. Не надо Гамашу знать про истинную цену сделки. Еще все испортит. Лишь бы сам «головастик» не проболтался.

— Интересно девки пляшут, — пробормотал Гамаш, почесывая кончик носа. — Он отдал тебе свои собственные батареи? Я не ослышался?

— Не ослышался, — подтвердил спиллянин. — В данной ситуации они ему нужнее. Вряд ли поверите, если скажу, что потерял способность путешествовать самостоятельно. Такой ответ устроит?

— Нет, — Гамаш подошел к буфету, достал трехлитровую банку с брагой, плеснул в стакан и залпом выпил. Затем, утерев рукавом губы, вновь сел на стул. — Это все равно, как отдать свой КПН (Комплект Первой Необходимости) аборигену. Оно ему на фиг не нужно, а ведь случалось и такое. И никто, кроме людей не способен на эту глупость. Никто. Чужак никогда не будет рисковать из-за человека.

— Что же такого уникального есть в людях? — с некоторой иронией спросил «головастик». — Беспечность, или самопожертвование ради других? Стоит ли этим гордится?

Дед молча встал. Я никогда не видел у него такого странного взгляда. В нем читалось и отчаяние, и вселенская тоска. Даже когда погибли мои родители, он старался скрывать свою печаль за пеленой напущенной безмятежности. Но сейчас я смотрел в выцветшие вдруг разом, блеклые глаза глубокого старика, наполненные смертельной усталостью прожитых лет. Мне стало страшно.

Не сказав ни слова, Гамаш вышел из комнаты. Мы с «головастиком» остались вдвоем.

— Чего это он? — поинтересовался тот. — Я его чем-то обидел?

— Сам не знаю, — вздохнул я.

И в следующий момент понял, почему комната казалась мне другой. Как же сразу-то не заметил, что в углу не хватало массивных киотов со старинными иконами? Куда они могли деться? Ведь дед ни за что бы их сам не снял. Да и посторонних никогда близко не подпускал, трепетно оберегая свои святыни.

Нехорошее предчувствие холодком коснулось сердца, оставив неприятный след. Что-то должно было произойти. Может, «головастик» прав?