Невозвратные дали. Дневники путешествий [сборник]

— Ничего, если я немного похожу тут — один?

Голос ласков, лишь слова — отдаленные.

— О, конечно!

Легкий прыжок — и он уже вскарабкался на отлогий холм, я вижу его, близящегося к колоннам… Ему жарко. Он снял свитер, тащит его за собой (потеряет?), стройные шея и руки обнажены вокруг синевы майки, черная голова мелькает над развалинами… Грек!

Я лежала, блаженно греясь и отдыхая на удивительного вида камнях: светло-серые, светлее помпейского пепла, и все в мелких ямках, углублениях, точно их грызло чудовище. А подпушка меж них, везде — перламутр: осколки, кусочки раковин, тускло-жемчужных с краем сиянья. Я их набираю — пригоршню. Я погрузилась в это сказочное занятие, откладывая: Валерику, Жене, Лизе… когда легкий шелест камней поднял мне голову.

— Как! Вы?! Вы же хотели один побродить…

Сел рядом.

— Побродил! И — соскучился! — улыбается.

Лег, полежал. Тишина, какой не бывает! Никого.

Взял камни.

— Тут ходило доисторическое чудовище. След когтей… (Подняв на ладони — камни.)

Он, кажется, еще загорел? Чудесная красота Валерикина лица, добрая — мальчишеская? — улыбка… Уже встал.

— Я выкупаюсь, хорошо? И посохну потом на солнце. Я — древний грек… О, я не заболею, не бойтесь!

Здесь, в Греции — он уже плывет, чеканя на морской синеве свой профиль, и мне кажется, это я плыву в синеватой зелени тихих волн, мне прохладно в воде — так мы близки!..

Море, греческое, Херсонесское море, кто опишет Тебя? Слово «малахит» грубо, и цвет — темней. Но оттенок его, раскаляясь далью и солнцем, так отличен от всех морей виденных, что Ты — в дай Бог долгую жизнь плывущего по Тебе Валерика и тот остаток ее, что мне даст Бог — Ты останешься в сердце нерушимо, вечнее и художнически — точнее, чем этот беспомощный осколок стекла, бутылочного синевато-зеленого, что моя рука задумчиво положила на платок, на горку раковин перламутра — чтобы взглянув, — вспомнить?