В стороне от фарватера. Вымпел над клотиком
- Автор: Реутов Алексей Ильич
- Год: 1973
- Язык: русский
- Год: Мурманское книжное издательство
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «В стороне от фарватера. Вымпел над клотиком». Краткое содержание книги:
Работу завершил мурманский писатель Станислав Панкратов. Повести поочередно выходили в Мурманском книжном издательстве. Затем, в 1970 году, повести выходят одной, общей, книгой в переработке С. Панкратова. Книга эта была встречена с интересом и молодыми читателями, теми, кто не встречался с Реутовым-писателем и с Реутовым-капитаном, и читателями старшего поколения, в том числе теми, кто хорошо знал автора. 50-тысячный тираж разошелся быстро. Книга Алексея Ильича рассказывает о моряках торгового флота и о тех проблемах, которые пришлось решать людям его поколения на фарватере строительства коммунистического общества. Проблемы эти, частично, уже решены. Но ценность повестей капитана Реутова еще и в том, что он страстно и убедительно обращается к уму читателя, заставляя думать, заставляя видеть вокруг себя все, что еще мешает нашему движению вперед. По этой причине и в ответ на многочисленные просьбы читателей выходит новое издание повестей капитана Алексея Ильича Реутова.
Дома состоялся один крупный разговор и следом — множество менее крупных, но не менее драматических. Перед всяким таким разговором, как только атмосфера начинала накаляться, Люся чапаевским голосом произносила: психическая? черт с ней, давай психическую… Мама (после пятого разговора) быстро уставала и начинала тихонько плакать (ах, слезы женские — говорила Люся), папа сердито шуршал газетой, но Люся — не столько из убеждения, сколько в пику родителям — твердо стояла на своем.
— Ты же обожаешь замшу, — подготовленно возражала она маме, — ты любишь замшевые туфли, ты в доску расшибешься, но носить будешь только замшевые перчатки, даже сумочка у тебя всегда замшевая, где ты все достаешь?.. А олень, рогатая скотина, — это и есть замша, самая натуральная… И я обещаю тебе, что буду твоим самым аккуратным поставщиком, замшей тебя дочь обеспечит…
Разговоры так и кончались ничем. Люсе, как и многим из нас в молодости, присуще было некоторое бессердечие по отношению к своим родителям. И только однажды она поколебалась в своей уверенности, в своей будущей приверженности Заполярью и рогатым оленям, о которых имела пока очень отдаленное представление. Мама, вместо обычных слез, просто вздохнула и сказала:
— Ах, Люська, долго ли мне осталось носить эти замшевые перчатки…
Люся тогда впервые серьезно расстроилась, потому что вдруг старая истина «все мы смертны» повернулась к Люсе и открылась ей, лично.
Но все-таки Люся осталась верна себе, поступила в институт, училась, готовилась стать ветеринаром-оленеводом, хотя мама и подумывала про себя — пройдет год-два, дочка опомнится, и перейдет в университет, и окончит его, и останется в Ленинграде, и не надо от дочки из Заполярья никакой замши, тем более что Клара в соседней «Галантерее» полна сил и здоровья и держится за свое галантерейное место зубами и ногтями.
Прошел год, прошел второй, а Люся все не переходила в университет, и все меньше оставалось надежды видеть дочку около себя… Что поделаешь, в молодости так быстро проходит горечь открытия старых истин…
В шестнадцать лет Люся почувствовала определенную тревогу, причиняемую ей собственной внешностью: она ощутила себя, вдруг, стройной, спортивной, большеглазой. Люся шла по улице, независимая, как и прежде, и вдруг ловила на себе чей-нибудь упорный взгляд. Она никогда не оборачивалась на взгляды — еще не хватало! — но знала, если смотрит женщина или девушка — то это ординарная зависть: на Люсе кофточка от Клары, или туфли от Клары, или шарф от Клары, вся эта галантерея неизменно привлекает дамское внимание. Люся презрительно поводила плечом, она никогда не понимала тряпичной зависти; если бы не мамины заботы, Люся всю жизнь бы ходила в тренировочном костюме и не чувствовала бы себя хуже. Если она ловила на себе мужской взгляд — ей становилось как-то не по себе. Шарфики-кофточки имели тут третьестепенное значение. Некоторые встреченные ею парни, совсем незнакомые, замедляли шаги, оглядывались, а иногда даже шли за ней. Самые настырные подходили, предлагали познакомиться, каждый по-своему глупо. Она не отвечала обычно, просто дергала плечом и шла дальше. Иногда отвечала. В обоих случаях парни тотчас отставали.
Но это еще бы полбеды. Хуже оказалось со школьными друзьями. Некоторые из них как-то неприлично взрослели: девчонки шептались черт те о чем, что и вслух-то произнести стыдно, мальчишки напоказ не брились или, напротив, чересчур громко обсуждали преимущество плавающих ножей перед обычной бритвой. Но и это бы еще ладно — если бы парни, свои же мальчишки, как-то странно не изменяли свое отношение к Люсе. Один вдруг остановит на ней упорный, почти враждебный взгляд, будто Люся ему бог весть когда задолжала сумму и не отдает. Другой — трепло ведь несчастное — станет вдруг грустным и молчаливым, слова из него не вытащишь, словно у него все родственники сразу померли. Третий, умница и человек, при Люсе открывал рот для того только, чтобы произнести какую-нибудь отчаянную чепуху. И каждый, так или иначе, начинал добиваться уединения с Люсей, а когда уединение удавалось, совершенно не представлял, для чего он все это затеял, и смотрел на Люсю глазами страдающей собаки, которая все-все понимает, только сказать не умеет.
С двумя школьными товарищами дружба закончилась после первой же их попытки к такому молчаливому уединению. Но вскоре следующий, третий, приятель грустно вложил ей в руку узкий конверт, наполненный рифмованным отчаянием. Пришлось и с этим перестать здороваться.