Страсти и скорби Жозефины Богарне

Бонапарт лег на спину.

— Знаю, я посылал за ним, — ответил он, одновременно потягиваясь и зевая.

Когда это он успел? Я было приподнялась, но Бонапарт положил руку мне на плечо.

— Бонапарт! — Мне не хотелось оставаться в комнате при Люсьене.

— Помните, что я говорил вечером о переходе в наступление?

Я упала на подушки.

«Переход от обороны к нападению — деликатная операция, — объяснял он вчера, — одна из наиболее тонких в военном деле».

— Но здесь не война.

— Разве? — улыбнулся Бонапарт.

Я проследила за направлением его взгляда. В дверях стоял Люсьен: взъерошенный и постаревший, он сутулился, как восьмидесятилетний старик, хотя ему было всего двадцать четыре.[116] Его узловатые руки свисали из рукавов сюртука. Он — талантливый молодой человек, пламенный и амбициозный. Я бы восхищалась им, если бы не бросающийся в глаза недостаток: он желал моей смерти.

— Доброе утро, Люсьен, — приветствовала я его, натягивая одеяло до подбородка. И злорадно добавила: — Я так рада вас видеть!

Не сдержалась, даже понимая, что переигрываю.

Он уставился на меня сквозь очки с толстыми стеклами, не веря своим глазам. Затем спохватился о поклоне и согнулся ниже необходимого, проявив чрезмерное подобострастие.

— Я уезжаю, Наполеон, — объявил Люсьен. Он был похож на растревоженного паука — сплошь длинные руки и ноги. Его покоробило, что брат, по отношению к которому Люсьен явно считал себя старшим, имел наглость не прислушаться к совету и простил свою предательницу жену.

— Нет, не уезжаешь. — Бонапарт свесил ноги с кровати. Затем с озорной улыбкой повернулся и шлепнул меня по заду. Я скрылась под одеялом: взгляни я в тот момент на Люсьена — боюсь, рассмеялась бы в голос.

В дверях с подносом появился чернокожий юноша, с которым я столкнулась накануне. Одетый в экзотический костюм из ярких шелков и меха, он казался персонажем из книжки. На толстом шелковом шнуре с его пояса свисал ятаган с усыпанной драгоценными камнями рукоятью.

— Рустам! — обратился к нему муж, завязывая пояс своего зимнего халата. Молодой человек поклонился и поставил поднос на стол рядом с кроватью. — Это… моя… жена, — медленно проговорил Бонапарт, показывая на меня. — Он мамлюк, но хороший парень, — добавил Бонапарт. — Дамский угодник, впрочем. За ним нужен глаз да глаз.

— Доброе утро, Рустам, — сказала я, потянувшись за чашкой шоколада, исходившей душистым паром.

— А… это… мой… брат… но… он… в бешенстве, — продолжал Бонапарт, в ритме своих слов дергая Люсьена за ухо.

Чернокожий молодой человек поклонился и выскользнул за дверь, шлепая по паркету алыми шелковыми туфлями.

— Ну и холод же в этой стране!

Бонапарт накинул одну из моих кашемировых шалей, топнул ногой, взял крошечную чашку кофе и одним глотком осушил ее. Так же быстро исчезла и булочка: остались только крошки на халате. Бонапарт потыкал в камине кочергой, пожевал губами и подбросил в огонь еще пару поленьев.