Страсти и скорби Жозефины Богарне

Бонапарт закрыл дверь. «Не столько для того, — подумала я, — чтобы нас не было слышно, а просто чтобы не выпускать тепло».

— Итак. Разве вы не собирались поговорить? — спросил он, протягивая к огню руки.

На полотняную рубашку муж надел несколько камзолов, а на них — тяжелый шерстяной сюртук. В такой одежде он казался худым. Погрев руки, Бонапарт сел в кресло, опираясь на один подлокотник с видом снисходительного монарха.

— Вы стенали, чтобы вас впустили, а теперь, когда дверь открылась, вам нечего сказать?

Я смотрела на него во все глаза, борясь с закипавшим гневом.

— Это вы ничего не говорите.

— Я говорю.

— Но без правды, Бонапарт. Без сердца.

— У вас хватает наглости говорить мне о сердце?

Тут я сорвалась:

— Вы утверждаете, что любите меня, и тем не менее готовы развестись со мной из-за каких-то солдатских сплетен! Это вы должны объясниться, Бонапарт, а не я.

— Вы смеете намекать, что невиновны, что вы не… — Он со всей силы ударил кулаком по подлокотнику кресла.

Я набрала воздуха и, насколько могла, задержала дыхание, чтобы немного успокоиться и продолжить:

— Как насчет вашей любовницы, Бонапарт? Этой вашей Клеопатры, как прозвали ее в армии? Говорят, вы обещали на ней жениться, если она от вас забеременеет?

Я говорила, часто моргая и стараясь не хлюпать носом.

— Откуда вам это известно?

— Ваши братья и сестры постарались.

Бонапарт откинулся на спинку кресла. Такого ответа он не ожидал.

— Им так хочется уничтожить меня, что их не заботит даже ваша собственная репутация!

«Осторожно! — напомнила я себе. — Одно неудачное слово — и примирение станет невозможным».

Свет фонаря мерцал у него в глазах. Я поняла, что нашла больное место.

— Я люблю вас, Бонапарт, — еле слышно проговорила я, сознавая, что это — правда. Я действительно люблю этого человека, его сильную, беспокойную, мятущуюся душу. Почему — не могу объяснить. — Мне не хватало вас, — продолжала я и, встретив его взгляд, не отвела глаз.