Уинстон Черчилль [Москва : Алгоритм : Эксмо, 2002. - 606 с. ; [16] л. ил : ил.]

Гопкинс, который провел с британским руководством двенадцать дней, писал Рузвельту, что Черчилль не просто премьер-министр. “Он представляет собой направляющую силу, определяющую стратегию и ведение войны во всех ее основных параметрах. Он оказывает удивительное воздействие на английский народ, на все классы и группы общества. Особенным влиянием он пользуется среди военных и рабочих”. Гопкинс описывает “округлого, улыбающегося джентльмена с розовым лицом… Черный пиджак - полосатые брюки - ясные глаза и бархатный голос”. Именно в это время Черчилль затребовал граммофонные пластинки с американскими мелодиями. В Чекерсе эти мелодии звучали долго заполночь. Американские ритмы стали частью британского ритма выживания.

К представителям британских доминионов Черчилль не всегда выходил в классических полосатых брюках. Премьер-министра Австралии Мензи он встречал в “костюме сирены - глухо скроенном синем шерстяном одеянии с замком-молнией спереди”. У Черчилля определенно было аристократическое пренебрежение к мнению других о своей одежде; по сердцу ему были и униформы и почти фантастические одеяния. Среди своих он разгуливал в вышеупомянутом собственноручно скроенном “костюме сирены”, на более обязывающие встречи являлся обычно в любимой им форме маршала авиации. Секретарям он диктовал даже из ванной комнаты. Мартин вспоминает, что во время первой встречи с ним премьер был в одном жилете. Определенная эксцентричность была частью его характера. Работать в кровати, пользоваться помощью многочисленных помощников и слуг стало частью его образа жизни. Удивительно читать о его безусловном удовлетворении водворением в премьерскую резиденцию. Посреди пожаров и смертельных тревог он выражает восторг по поводу небывалого комфорта его нынешней жизни. Колвилу в августе 1940 года он говорит, что “никогда в жизни не наслаждался такими удобствами.”

Далеко не всем нравился распорядок его дня. Послеобеденный отдых позволял ему “выжимать из себя максимум творческой энергии”. Но лишенные послеобеденного сна офицеры, генералы из объединенного комитета начальников штабов к полуночи буквально валились от усталости. И все же в этот период своего правления Черчилль почти не встречал противодействия. Хэнки: “Это полная диктатура. Работа Военного кабинета и военных комитетов состоит из длинных монологов одного человека. Другие просто поддакивают. Комитет начальников штабов, измученный бессонными ночами, сведен до положения комитета по планированию.” Ллойд Джордж жаловался австралийскому премьеру Мензи, что “Уинстон выступает в роли главного стратега, не имея необходимой квалификации и поддержки действительно энергичных начальников штабов”. Он хотел бы видеть военный кабинет более профессиональным и менее подверженным капризам Черчилля. Одновременно он хотел бы видеть Черчилля действительно у руля государства, а не рассматривающим руины после очередной германской бомбардировки. В реальности же Черчилль избегал той ошибки, которую несомненно сделал в свое время Ллойд Джордж - не замкнулся в узком кругу приверженцев на Даунинг-стрит 10 и сохранил облик живущего ранами страны политика. В дотелевизионное время (телевидение позднее доведет верховных политиков до положения “голов”, постоянно говорящих в телевизионном углу каждого дома и квартиры), лидер еще был для большинства достаточно таинственной фигурой и каждый его публичный выход имел резонанс. Черчилль использовал этот резонанс для укрепления своей массовой поддержки. С сигарой в углу плотно сжатого рта он медленно обходил жалкое зрелище очередного разрушенного дома и этот образ сопереживающего “старого Винни” стал буквально частью народного фольклора. И он порождал важнейшее из того, что требуется от политика, когда обещал по радио, что он и “мои коллеги, мои товарищи - кем они являются для меня -посвятят всю свою жизнь и энергию, чтобы оказаться достойными, чтобы не обмануть доверия верного и великодушного народа”. Черчилль вызывал доверие.