Our golden years (СИ)

Чистое умопомрачение, в котором он согласен вариться, даже если это котёл на самом последнем кругу ада. Сириуса и толкать не надо, он сам запрыгнет в него с разбега, лишь бы ещё раз почувствовать себя нужным. Потому что сил держаться прямо уже не было. Потому что он устал притворяться, будто может что-то контролировать, когда, на самом деле, до чего бы он ни дотронулся, всё разрушается в крошево.

Он слишком устал. Ему так хотелось, чтоб кто-то контролировал его. Пусть и по такой же схеме — разрушая, ломая — может тогда, он сможет собраться заново, и из него получится нечто путное. Но он мог позволить это только одному человеку в своей жизни. Одному человеку, истерзанному и поломанному не меньше, чем он сам. И мысль, что Сириус позволил бы ему делать с собой что угодно — ещё один прочно засевший в своде черепа штырь, который если вытащить, он действительно истечёт кровью. Это уже жизненная необходимость. Такая же его часть, как таящийся за орехово-карими глазами зверь.

Сириус был готов принять его как своего личного фамильяра, если б тот разрешил. Или всё совсем наоборот? Он пошёл бы за ним сам. Последовал бы без колебаний, без малейшей тени сомнения. Полностью доверился бы так же, как сейчас доверял свое тело, свою искромсанную душу, млеющую от каждого страстного, рискующего переступить границу грубости поцелуя, касания. Его не пугала сила, сдерживаемая в сокращающихся мышцах под загорелой кремовой кожей. Не пугало, если в том окончательно включатся инстинкты. Сириус знал, что тот не причинит ему вреда. Его пугало, что тот исчезнет у него прямо в руках.

Как исчез направленный одурманенный взгляд, когда Римус вдруг отпрянул от него на прямых руках, вцепившихся в простыню до треска ткани, и зажмурился.

И если Римус хотел предупредить его, что секс плохая идея, то только потому, что от разрыва контакта обнажённой кожи к коже, стало ещё невыносимее одиноко.

— Лунатик, — без резких движений положил он ладонь на раскалённую шею. — Посмотри на меня, — тот замотал головой, — посмотри же… — провёл Сириус по напряженной линии челюсти, — давай.

Дрожащие веки приоткрылись, и — Сириус заранее понимал, что заставило Римуса отстраниться — в него впились светящиеся волчьи глаза. Но в них не было ярости, и без неё они были не менее прекрасны, чем родные ореховые.

И Сириус без слов, на которых и так не хватало дыхания, схватился второй рукой за затылок Римуса и утянул его на себя, дав накрыть себя лавиной давно позабытых ощущений.

Снова и снова.

Пока ощущения не сменились другими — не посещавшими его ещё дольше — когда он медленно выходил из глубокого сна, придавившего его к прохладной невероятно удобной постели. Находясь в пограничном умиротворённом состоянии, он вжался в подушку, запустил под неё ладонь и провёл широкий полукруг, задев пустую половину кровати. И вот тогда вынырнул из подаренной минутной неги окончательно и резко. Что не стоило делать из-за вдобавок позабытой тянущей боли в пояснице. По этим ощущениям Сириус не очень скучал, конечно, но он и поморщиться не успел, как рухнул обратно, завидев сидящий на подоконнике силуэт.

— Не делай так больше… — слегка прохрипели голосовые связки.

— Как? — Закрыл окно Римус в одних джинсах. — Не оставлять тебя одного в постели? Не давать выспаться? — Присел тот на край и кивнул на тумбочку. — Не готовить тебе нормальный завтрак? — Сириус перевернулся, окинув не без лёгкой полуулыбки кружку черного кофе и стопку оладий, от которых поднимались танцующие струйки пара.

Полуулыбка всё равно вышла невесёлой. Потому что единственный правильный ответ был «не оставляй меня одного». Но шквал возбуждения утихомирился, а чувство гордости, отряхнувшись, воспрянуло слабым духом. И Сириус пододвинулся поближе к обалденно пахнущему подношению, даже не сомневаясь, что Римус понял, о чем он подумал.

— Это нечестно, — отправив в рот первый кусочек и едва не застонав, — раз ты сношаешь мне мозг, я тоже хочу знать, что творится в твоём, — обвёл он вилкой всего Римуса.

Видеть его в своей спальне, на своей кровати было настолько непривычно, что на миг проскользнула мысль, что он всё ещё лежит в коме на больничной койке и видит сон. Однако это ведь и был сон?

— Я тоже хотел бы знать, что там творится… — тихо выдохнул тот.

— Так волк с тобой говорит? — Римус, поджав губы, кивнул. — Тогда передай ему, что он козёл, — он постарался произнести это с серьёзностью, но уголки губ неодолимо потянуло в стороны, отражая улыбку на другом лице. — И сколько у нас времени?

«Осталось»

— Сейчас… — нахмурившись, осмотрелся Римус, словно выискивая часы, — вроде около девяти, — и Сириус чуть не прыснул горячим кофе.

— Ты дал мне проспать до вечера?! Римус! — Добрался он до волчьей жопы, спустившей в унитаз полдня, зарядив подушкой и всё же поморщившись от боли в пояснице.

— Да я и сам проснулся полчаса назад, — отобрал тот перьевое оружие. И снова эта виноватая мина, но, по крайней мере, Римус уже не прятал от него взгляд по истечении трёх секунд. — Прости, если переборщил…