Новый мир. Книга 3: Пробуждение

Изначальной задумкой архитекторов «Олимпии-ист» было придать своим уродливым громоздким конструкциям вид уютных коттеджных городков, в которых люди так любили жить в Старом мире. Однако в их распоряжении было так мало пространства, что эта амбициозная затея оказалась трудновыполнимой. Кирпичные коробки, стоящие на металлических подставках высоко над землей, даже несмотря на свежую краску веселых цветов, не были похожи на полноценные дома, а насыпанная перед ними грудка земли могла называться земельным участок лишь очень условно. Однако никто в Сиднее не имел собственного дома, стоящего особняком на собственном земельном участке, не считая богачей и сильных мира сего, живущих в нескольких закрытых кварталах для элиты. Поэтому таунхаусы были для современных сиднейцев примерно тем же, чем для их предков были большие виллы. Что же касается выходцев из фавел, таких как Малая Африка, Новый Бомбей или Узкоглазое гетто, то для них «Олимпия-ист» вообще казалась пределом мечтаний.

Мой домик находился на седьмом ярусе комплекса. Он был третьим с конца одной из длинных сторон буквы «П», которую образовывал комплекс. Я взобрался по лестнице на седьмой ярус (лифтом не пользовался принципиально), успев немного вспотеть, прежде чем оказаться перед калиткой своего двора. Оттуда в мою сторону донесся громкий осуждающий гав.

— Виноват, — признал я, покорно склонив голову, и отпер калитку с помощью сканера отпечатков пальцев.

Не успел я войти внутрь, как по крошечному газону, который, благодаря горе удобрений, оставался даже в жаркое время года зеленым, затопали большие и мягкие лапы. Улыбнувшись, я отбросил в сторону трость и раскрыл руки, словно для объятий. Я сгруппировался, чтобы не оступиться, когда мягкие лапы весело хлопнули меня в грудь. Затем, не сдержав хохота, я крепко схватил нечто веселое, большое, мягкое и пушистое, похожее на огромного плюшевого медведя, и повалился с ним на газон. Как и всегда в таких случаях, я ощутил, как груз этого длинного и паскудного дня перестает давить на меня и на душе вдруг растекается нечто теплое.