Луна и солнце [The Moon and the Sun]

— Вы уверяли, будто плоть русалки наделяет чудесной способностью…

— Я солгал, — печально признался Ив. — Да смилуется надо мною Господь, я солгал. Я никак не проверял слухов. Мне казалось, не важно, что есть истина и что ложь…

— Ив, как ты можешь так говорить?! — воскликнула Мари-Жозеф.

— Важно лишь, во что верит король.

— Он поверил в бессмертие, потому что ты убедил его, что это возможно. А теперь его охватят сомнения, он поддастся искушению, и нарушит данное слово, и прикажет ее убить.

Люсьен встретился с нею взглядом, но промолчал.

«Я-то надеялась, что он станет это отрицать, — подумала Мари-Жозеф. — Надеялась, что он скажет: „Его величество никогда не нарушает обещаний“. Даже если бы он просто упрекнул меня, я и то поняла бы, что Шерзад сохранят жизнь».

— Вы могли бы спасти Шерзад, ваше святейшество! — взмолилась Мари-Жозеф. — Вас чтят за то, что вы исправили ошибки, совершенные Церковью прежде, за то, что воспрепятствовали падению нравов и разврату…

— Замолчи! — прикрикнул Ив.

— Позвольте мне хотя бы одно мгновение наслаждаться похвалой, отец де ла Круа, — смиренно сказал папа, — позвольте мне на одно мгновение предаться греху гордыни. Я действительно воспрепятствовал падению нравов и разврату.

— Прошу прощения, ваше святейшество.

— Господь дал жизнь тварям, дабы мы владычествовали над ними, дьявола — дабы мы победили его, и язычников — дабы мы обратили их. Вопрос лишь в том, к какому из этих разрядов причислить русалку?

— Она — женщина!

— Я говорю не с вами, мадемуазель де ла Круа. Отец де ла Круа, русалка утверждает, будто смерть окончательна и неизбывна.

— Ваше святейшество, — осторожно возразил Ив, — неужели тварь способна понять, что такое смерть?

— Если бы дьяволы существовали, — вмешался Люсьен, — то, разумеется, они утверждали бы, что есть жизнь после смерти, рай и ад. Иначе где бы они обитали?

С трудом сдерживая смешок, Мари-Жозеф осмелилась вновь обратиться к папе:

— Ваше святейшество, вы могли бы открыть Шерзад, что есть жизнь вечная.

— Замолчите, синьорина! — В голосе Иннокентия послышалось нетерпение и досада. — Женщинам пристало послушание и покорность, и, самое главное, им надлежит молчать! Такова воля Господа.

Внезапно Люсьен подался вперед с резким, гневным жестом. Он замер, устремив взгляд на папу, а когда к нему вернулось самообладание, у него побелели даже губы. Мари-Жозеф испугалась, что он лишится чувств.

— Если вы верите в своего бога, — произнес Люсьен, с трудом сдерживая ярость, — то должны признать, что он сотворил Мари-Жозеф де ла Круа смелой и решительной.

— Вы… — Иннокентия затрясло. — Вы и то создание, которое вы пытаетесь защитить, противоестественны и богопротивны!

Солнечный диск на западе уже стал опускаться за горизонт. Свет, льющийся сквозь окна, приобрел алый оттенок, заплясал в зеркалах, словно пламя, залил галерею, словно кровь.