По Старой Смоленской дороге [Повести и рассказы]

— Я не обижаюсь!

— Это он после моей истории стал на людей исподлобья глядеть. Тем более тебя на мою вакансию прислали.

— Да я не обижаюсь.

— И на мою лежанку определили…

— Какая тут может быть обида!

Позже Матусевич оказался среди солдат, которые провожали в Пустошку обоз из трех саней. Он со знанием дела и подробнее, чем все другие обитатели оврага, расспросил Анчутина и Шульгу, как прошла разведка, и все хотел вызнать подробности о том, как был ранен Привалов. При этом лицо его выражало не только огорчение, но и немой упрек рассказчику: «Что же вы его не уберегли? Был бы я при деле — не допустил бы…»

Когда подъехали сани, на которых сидел контрольный пленный, Матусевич оглядел того с брезгливым любопытством.

Коренастый, лет тридцати пяти, с давно не бритым, помятым лицом. Из-под раскрытого воротника виднелся хлястик, которым был застегнут воротник другой шинели, надетой с исподу. Две шинели делали его толстяком.

Пленный мелко дрожал. На лице его странно уживались надменность и подобострастие, высокомерие и растерянность. Матусевич определил по нашивкам на рукаве — старший ефрейтор. На голове у немца был шерстяной капор. Матусевич не знал, что до знакомства с Приваловым поверх капора немец носил еще пилотку. Во время потасовки у пулемета он потерял пилотку и шарф. Один эрзац-валенок из прессованной соломы слетел с ноги, когда его тащили.

Матусевич топтался позади других. Неожиданно он задал пленному вопрос:

— Заген зи ире фамилие унд наме…

Пленный удивленно повернул голову к спрашивающему, торопливо вынул изо рта дареную папиросу, поправил на себе шерстяной капор и только затем с достоинством очень отчетливо ответил:

— Фриц Циммерман, обер-ефрейтор.

Немец произнес свое звание с сильным акцентом — «обэх-ефхайтр». Матусевич понял его правильно.

Пленный ждал следующего вопроса, но Матусевич молчал — может быть, не умел ничего больше спросить по-немецки, а может, считал неудобным в своем кухонном звании вести допрос как разведчик.

«Циммерман значит дословно — комнатный человек. Теперь понятно, почему Фриц так продрог на свежем воздухе. С непривычки…» Матусевич усмехнулся, но вслух ничего не сказал. А кому говорить-то? Кто оценит шутку по достоинству? Вот если бы Привалов был рядом… Впрочем, Привалов сам любил смешить, а чужим шуткам смеялся неохотно и скупо.

Фриц вылез из саней и зашкандыбал возле них в эрзац-валенке; никак не мог согреться. Какой-то добряк принес Фрицу трофейные сапоги.

В эти немецкие сапоги с широкими и короткими голенищами удобно засунуть флягу, запасные рожки с патронами или гранату. Но ползти в таких сапогах по глубокому снегу — два сугроба набьется! Впрочем, Фрицу по снегу больше ползать не придется, а в лагере военнопленных ему небось выдадут другую обувку.