Настоящее. Диалоги о силе, характере, надежде [litres]

У нас с моей Таней иногда бывали не то чтобы ссоры, но разногласия, когда она говорила: «Ну почему ты для посторонних это делаешь, а для своих нет?» Это не потому, что я не люблю своих детей. Просто я понимаю, что злые языки страшнее пистолета. Когда они поступали во ВГИК, я мог позвонить, поговорить, меня бы уважили. А потом с удовольствием рассказывали бы: «Ну как же, звонил Михалков, это было не очень просто, но он так просил…» Я же знаю, как это бывает.

Поэтому я им сказал: «Ребята, вот единственное, что я вам могу подарить, и это огромный подарок. На любые предположения, что вам помогли, у вас будет сознание того, что это не так, – и чистая совесть. Вы должны поступать с тем багажом, который получили дома, в школе, в общении с людьми, которые ходили в наш дом».

А ходили в наш дом удивительные люди, и в моем детстве тоже. Я только потом понял, кто приходил. Хирург Вишневский, Сергей Аполлинариевич Герасимов[26] с Тамарой Федоровной[27], – он делал пельмени в фартуке, он дружил с моей мамой. Михаил Ильич Ромм[28]. Рихтер[29] играл на рояле – это была вечеринка, все взрослые, мне пора спать, я не могу уснуть, утром опаздываю в школу. «Михалков, почему опоздал?» – «Вы знаете, у нас Рихтер играл полночи, я уснуть не мог…» – «Кто-кто?! Рихтер тебе играл?! С родителями придешь!» Я не мог понять, за что учительница так на меня обижается, – правда ведь Рихтер играл. Я не складывал это внутренне, что для кого-то это может быть унизительным и вызывать зависть.

У великого педагога Антона Семеновича Макаренко была одна важная концепция, и она схожа с тем, о чем вы говорите. Родители должны прежде всего сами состояться, у них должна быть интересная жизнь. И тогда эта жизнь будет заразительна для детей. Совершенно не обязательно с ребенком сидеть и разучивать музыкальную пьесу, чтобы он любил музыку. Как раз наоборот: лучше, если эту музыку любят сами родители.

Может быть, и сидеть надо. Мама со мной сидела за роялем, в результате из меня музыканта не вышло. Вы знаете, когда я говорю об иммунитете, я не имею в виду механическую строгость и принципиальный «неподход» к ребенку. Бывают разные обстоятельства. Допустим, ребеночек кричит маленький. Раз его взяли на руки, два взяли. А потом ему просто скучно становится, и он знает, что, когда заорешь, тебя возьмут. Заорал – взяли: тебе не больно, ты успокоился. Потом тебя опять оставили, и ты снова орешь. И я постепенно привыкал искать выходы, каким образом призвать взрослых, чтобы меня вынули из кровати, подержали на руках и развлекли. Умение различить искреннее желание, боль, обиду или каприз – это тоже очень важная вещь.

Мои дети на моих глазах росли. Вы знаете, они очень тонкие существа. Я в течение нескольких месяцев жил в Париже с маленькой четырехлетней Надей, когда монтировал картину, – не с кем было ее оставить… Хо-хо-хо! Я вообще ничего не знал про женщин до этого периода, просто не знал! Это такой сгусток хитрости, ревности, ума! Я был поражен.