Настоящее. Диалоги о силе, характере, надежде [litres]

Д. З. В фильме «Нуреев. Белый ворон» вы показали как бы глазами Нуреева, – но на самом деле вашими глазами, – и произведения искусства, и Париж. Париж сам по себе – это тоже произведение искусства. Как вам кажется, какие перемены происходят сегодня в традиционной европейской культуре? Пожар[19] в соборе Нотр-Дам – это проявление этих перемен? И считаете ли вы, что культура может стать своего рода лекарством, решением проблемы?

Р. Ф. Вы задаете очень большой, серьезный вопрос. Могу сказать вам, что я был страшно расстроен, узнав о Нотр-Даме. Для меня это было эмоциональное потрясение, и я даже сам поразился, что так реагирую. Почему такая реакция? Мы завтракали, и вдруг эти новости на экране, и я понимаю, что у меня льются слезы. Я задаю себе вопрос: почему меня так это потрясло? Я не француз, я не живу в Париже. Почему вдруг так?

Собор очень старый. И я почувствовал, что весь старый европейский мир сейчас какой-то беспомощный и политически неопределенный, с громоздкими государственными институтами, которые разрушаются, в которые мы перестали верить. И когда сгорает этот древний символ, ты вдруг ощущаешь, что это как будто знак. Хотя, может, это вовсе и не знак никакой. Может, просто электропроводка.

Но ощущение, что это символ и знак, почему-то все равно возникает, правда?

Да, есть ощущение.

Мне тоже это пришло в голову, и я вспомнила слова из Джона Донна[20]. Вы тоже их знаете: «человек не остров, он часть материка» и «не спрашивай, по ком звонит колокол, – он звонит по тебе». Вы сказали, что вы не француз, но на самом деле у всех нас возникло ощущение, что горит наш собор.

Нотр-Дам – это «Наша Богоматерь», и это как будто плач матери. Как будто наша общая мать нас оплакивает, как будто она взывает к человечеству, говорит, что ему пора взяться за ум.