Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в.

В феврале 1594 г. оно отправило с гонцом П. Пивовым особую грамоту сенату Речи Посполитой. В этом документе констатировалось, что, захватив старые русские вотчины, шведы нанесли «многие оскорбления» России, а их неоднократные обещания «исправиться» перед царем» — не выполнены, поэтому царь намерен «вперед тех своих вотчинных городов у Свейского королевства доступать и над Свейскою землею промышлять, сколько бог помочи подаст»[134]. Назначение этого документа, правда, заключалось прежде всего в том, что реакция польско-литовских феодалов на него позволила бы русскому правительству судить о характере отношений между Речью Посполитой и Швецией после отъезда Сигизмунда в Стокгольм, но, думается, что в случае благоприятного (или нейтрального) ответа русское правительство было готово начать военную кампанию.

Характерно, что еще до отправки этой ноты была предпринята попытка вступить в сношения с принцем Густавом, незаконным сыном короля Эрика XIV, представителя старшей ветви дома Ваз[135]. С австрийским посольством этому принцу, находившемуся в то время при императорском дворе в Праге, в ноябре 1593 г. были посланы меха и грамоты от Бориса Годунова и царя. Русские правители приглашали Густава в Москву, обещая его «устроить… на твоем дедичном королевстве»[136]. Внимание к личности шведского принца, из которого явно хотели сделать претендента на шведский трон, ясно свидетельствует, что будущий конфликт со Швецией русские политики рассматривали как попытку окончательного решения русско-шведского спора из-за Прибалтики[137].

От каких-либо активных действий по отношению к своим соседям русское правительство пока воздерживалось, ожидая получить новые и более точные информации о развитии польско-шведских и польско-австрийских отношений.

Еще осенью 1594 г. международная ситуация, в частности судьба польско-шведской унии, продолжала оставаться для русского правительства неясной. Так, в «наказе» «великим послам», отправлявшимся в это время в Тявзино на мирные переговоры со Швецией, русским дипломатам предписывалось, в частности, узнать: «Жигимонт король из Свей в Литву пойдет ли или не пойдет»[138]. Хотя на этот важнейший вопрос определенного ответа русские политики в тот момент, как видно, не имели, в настроениях русского правительства можно заметить определенную перемену. «Наказ» давал послам полномочия заключить со Швецией «вечный мир» (или перемирие на 20 лет) в обмен за уступку русской стороне городов Нарвы и Корелы и компенсацию за отказ от Эстонии в размере 20 тыс. рублей[139]. Это решение закончить спор со Швецией, удовлетворившись минимально необходимыми для русских государственных интересов уступками, находится в явном противоречии с широкими замыслами предшествующего времени и свидетельствует о том, что надежды на благоприятные изменения международной ситуации в Москве к концу 1594 г. стали блекнуть.