Мамочкин сынок
- Автор: Лиханов Альберт Анатольевич
- Год: 2018
- Язык: русский
- Жанр: Детская проза
Электронная книга - «Мамочкин сынок». Краткое содержание книги:
Ну конечно, мы играли в войну и всегда побеждали врагов. Мы отважно бросались в детские атаки против таких же, как мы мальчишек, соседей по улице. Но ничегошеньки-то мы не могли знать про то, что будет с нами, если нам объявят: на страну напал враг!
Всё совершилось очень быстро. Отец ушёл добровольцем в первые же недели, как началась мобилизация — какое странное и страшное слово. И мы остались с мамочкой, одни. И хотя у меня были бабушка и дедушка, но они жили не так уж близко и наша маленькая комнатка стала — как, впрочем, и была — нашим уголком, пристанищем, нашим местом обитания, довольно, всё-таки, одиноким и бесприютным без отца.
И всё, что было со мной, вокруг меня и для меня, стало мамой. Мама помогала одеться, пока я был маловат, кормила, завязывала в морозы шарф, подняв перед этим воротник тощенького пальтеца, вела меня за руку в школу, да так вела, что я мог, как недоспавшая лошадёнка, наполовину спать, передвигая всё-таки ноги. Мама не любила говорить мне назидательные слова, это делала бабушка, когда оказывалась с нами. Мама терпеливо, частенько молча, выполняла свои материнские обязанности, о которых я стал думать, оказавшись очень взрослым, она просто продолжала жизнь, прежде всего, мою, ну и свою. Всего-навсего. А оказалось, что она спасала меня, делала то же самое, что отец на войне, только это спасение не выглядело чем-то необыкновенным: мамочка бежала бегом ко мне из своего госпиталя, чтобы поскорее накормить, а, может, прежде всего увидеть, что я жив-здоров и жду её.
Мамочки моей давно нет, и давно закончилась страшная война. Но вот почему-то я не могу забыть даже самых мелких мелочей, из которых состояла наша тыловая жизнь в войну. Больше того, чем старше я становлюсь, тем ближе они ко мне приближаются. Будто кто-то говорит, напоминает мне: не забудь, не забудь! Расскажи другим, новым людям.
Вот я и пробую, уже в который раз, рассказать детям новых, и, к сожалению, часто равнодушных времён про времена иные, горькие, но и счастливые, когда мы были непобедимы. И когда наши мамочки спасали своих сынков.
Помните то, что с вами не случалось. Знайте время, когда жили ещё не вы...
Альберт Лиханов
Я слушал этот рассказ, как будто какую-то выдумку. Вот ещё два-три слова, мама рассмеётся и скажет, что, может быть, такое и могло быть, только не в нашем городе и не у наших знакомых, а в каком-то другом случайном месте, далёком от нас и совсем не настоящем.
Но мама зачем-то упорно разглядывала меня, смотрела очень строго, будто чего-то от меня ждала, что-то требовала, и меня мутило, было нехорошо от такого меня рассматривания, пусть это даже моя мамочка.
— А ты, — спросила она глухим голосом, — можешь зажечь керосиновую лампу?
— Да что ты, Миля! — заступилась за меня бабушка. — Зачем это ему? Детям вообще нельзя ничего такого делать.
— А вот и нет! — не воскликнула, а твёрдо и упрямо проговорила мама.
— Ну-ка, — велела мне, — принеси эту лампу.
И я встал, будто заворожённый, подошёл к широкому подоконнику и осторожно перенёс на стол эту лампу. Конечно, я не зажигал её никогда. Но сто раз видел, как это делается.
— Достань стекло, — сказала мама и не двинулась с места, пока я это не сделал.
— Чуть выкрути фитиль!
Я уж старался не глядеть на бабушку. И так знаю, что она просто дрожит и, пусть безгласно, но запрещает маме делать то, что она делает.
— Возьми спичку и осторожно чиркни.
Я чиркнул и поднёс огонёк к фитилю, он охотно и даже приветливо вспыхнул.
Отключившись от мамочкиных слов, будто убавив звук в нашем репродукторе, я взял стекло и аккуратно вставил его в лампу. Потом прибавил фитиля, чтобы стало поярче.
Обтёр руки о штаны, обернулся к ней, но она быстро встала и ушла за перегородку, а бабушка перекрестилась и прошептала мне:
— Зови меня, когда я есть. Говори маме! А сам!.. А сам!..
— А сам, — громко сказала мамочка из-за перегородки, — будь... будь...
Она так и не договорила, каким мне надо быть, если зажигаю лампу.
17
Чем старше я становился и чем дальше в прошлое отходила эта печаль, тем чаще я ловил себя на мысли, что мамочка моя крепко жалеет о том киносеансе в госпитале, после которого мы пошли к Полине. Ей хотелось бы, догадывался я, — будто киномеханику, — вырезать из целлулоидной ленты жизни всю эту встречу! Острыми ножницами! Чтобы её не было в моей памяти. И, наверное, её тоже.
Не говоря друг другу ни слова, ни я, ни, оказывается, мама никогда не ходили по той улочке, вернее, по тому кварталу этой улочки, где стоял когда-то резной домик.
Когда пройдёт время, закончится война, вернётся отец, а я закончу четвёртый класс, она не мне даже, а отцу, вспоминая, как мы жили в войну, скажет про детей Полины:
— Их похоронили в закрытых гробиках.
Но до этого мы с мамочкой всё-таки Полину увидели.
Было воскресенье, мы отправились на рынок, чтобы купить чего-нибудь съестного — и зачем я увязался с мамочкой, одному Богу известно. Впрочем, может, для того и увязался, чтоб это увидеть.
Мы шли по рынку, по слякоти его весенней. Отвратительное, но нужное — куда денешься? — это место, где люди продают и покупают еду и одежду, чтобы быть сытыми и одетыми, считай, самое что ни на есть место во имя жизни. Но какой же неприветливой гляделась тут эта жизнь. И в этот миг точно из-под земли перед нами явилась женщина.
Волосы её были короткими, торчали кучками, тряпица на голове свалялась в грязный клок, а вместо пальто на женщине висела урезанная, снизу изношенная шинель.
Она остановилась перед нами, молча протянув руку, а мамочка выдохнула:
— Полина!
Я сжался, вглядываясь в эту бродяжку. Но ничего от Полины в ней не увидел. Может, глаза только — да разве же я мальчонкой вглядывался в глаза взрослых женщин?
Полина не откликнулась на мамино восклицание — смотрела равнодушно, пусто, слегка покачиваясь: стоял полдень, а она была уже хороша.
— Полина! — снова воскликнула мама. — Ты меня узнаешь?
Казалось, она глухая, ничего не слышит вообще, потому что ничего в ней не шелохнулось. Она снова протянула руку, и тогда мама сунула ей бумажку — нерешительно, не зная и в самом деле, что делает. Мы обошли ту женщину с двух сторон и, оборачиваясь, глядя на спину её, двинулись дальше.
Больше я не встречал её. Мама тоже. Потом настало время, когда я нарочно пошёл по улочке, где был когда-то сгоревший голубой дом. Там лежали чёрные брёвна. Они проросли крапивой. Высокие такие охвостья.
Да, когда приходит война, откуда-то являются вши. Это в животном мире. И когда приходит беда, в растительном мире буйствует крапива.
А может, она благородна, эта крапива: скрывает собой, затушёвывает зелёным цветом чёрные следы огня и неисправимой беды?