Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Пусть норму с меня в первую неделю никто и не требовал, но я дошел до такого отчаяния, что даже думал попроситься в Пятое отделение работать в столовой. Я никак не мог понять, почему то, что легко получается у 16-летних девочек из швейного ПТУ, у меня не выходит никак. Злился на себя — и научился шить от злости. Злость — вообще лучшая мотивация для человека.
В швейном цеху мы производили разные вещи — пусть только и двух категорий.
Во-первых, все, что обращалось внутри ГУЛАГа. СПБ была пристройкой ГУЛАГа и обслуживала главным образом его. Шили зэковскую одежду — от кепок до брюк. К этому лично я относился серьезно. Это были вещи, которые люди потом будут носить годами, и вариантов выбрать или сменить их не будет. Пусть работа и была неприятной: толстая серая ткань зэковских роб плохо укладывалась в шов, перекосив шов, приходилось распарывать и начинать сначала.
Странно, что большинство зэков, даже отсидевших, относилось к этой работе спустя рукава.
— Ты что нашил? Здесь же все криво, — ругался приемщик цеха, пожилой татарин Хуснутдинов, и швырял в морду зэку пошитую им куртку.
Зэков это не волновало — их заботила только норма: с нее они получали свой мизерный заработок в два — четыре рубля, который тратили на табак и консервы. В борьбе жадности с гуманизмом последний неизбежно проигрывал. Спасибо хоть Хуснутдинову, который кое-как стоял на его страже.
Другая категория продукции предназначалась для психиатрических и прочих медицинских учреждений. Это были пижамы, постельное белье, медицинские халаты — спецодежда для медработников наиболее тщательным образом проверялась, хотя работа и была самой легкой: тонкий сатин легко ложился под шов.
Через неделю мастер цеха — страшноватого вида мужик с повадками армейского старшины Хабардин — начал спрашивать с меня норму. Сначала я до нее не дотягивал, потом перекрыл и к концу месяца вышел к средней. За что получил целых два рубля пятьдесят копеек на ото варку.
Заработанные деньги зэки старались тратить на табак по максимуму — но на то и социализм, чтобы понятия денег и возможностей существовали в разных углах. На табак существовали твердые лимиты: можно было потратить 50 копеек на гадкие 10 пачек махорки либо рубль на 10 пачек не менее гадких сигарет «Памир». Зэки, естественно, выбирали махорку — под присказку: «Кто покурит махорку «Елец», тому пиздец». Пиздец как перспектива всех вполне устраивал (махорка производилась на табачной фабрике в Ельце).
На прочее можно было набрать съестного, выбор которого, как и в окружавшем нас мире, был крайне ограничен: консервы «Килька в томате», пряники, сахар и печенье. На остальное — тетради, ручки, конверты. Все.
Только раз по неизвестной причине в отоварке вдруг появился мандариновый сок. Причина обнаружилась моментально — трехлитровые банки были уже давно просрочены. Медсестра, не имевшая права выдавать стекло в камеры, ворчала, разливая напиток в кружки. Сок был горек, но все же сохранял вкус мандаринов, что создавало иллюзию праздника.
Съестное в отделении не задерживалось и быстро становилось добычей санитаров, которые, как и повсюду в СПБ, обменивали его на табак. Тогда зэки гусарили в туалете на перекуре, дымя сигаретами «Прима», — что продолжалось недолго, ибо при таких скудных ресурсах «Примой» было не запастись.
Из дремы на доске швейной машинки вывел гул голосов — это привели толпу зэков обычных отделений. Рабочих рук Шестого отделения не хватало, так что приходилось вытаскивать туда более или менее вменяемых — ну, или получавших небольшие дозы нейролептиков.
Из толпы выделялся Лосев из Восьмого отделения, который бежал сразу ко мне. Лосев был настолько странный и колоритный тип, что я никогда не знал, плакать мне или смеяться от общения с ним. Он был патологически худ — туберкулезник, отсидевший более половины своей 30-летней жизни в ГУЛАГе. В остальном Лосев был точной копией Чарльза Мэнсона, вплоть до тату на переносице. Только у Мэнсона там была свастика, у Лосева же — православный крест.
Крест охранял Лосева от чертей. Лосев жил в мире, населенном нечистью. Он притаскивал мне пачки журналов с репродукциями картин и, развернув их на 90 и 180 градусов, обязательно обнаруживал там чертей. Это могли быть пейзажи Шишкина и Левитана, картины Пластова или пряные портреты Кустодиева — но черти обитали повсюду.