Цвет тишины

– Слушай, старик, не обидишься, если я спрошу кое-что? – спросил Рильке.

– Давай, говори, конечно, – сказал Тахти.

Рильке сидел боком на стуле, за его спиной уютно шумел чайник. Тянуло табаком. Рильке сделал затяжку, и на пару мгновений уголек отразился красными бликами в его раскосых глазах.

– Почему ты ходишь с тростью?

– А, это… – Тахти почему-то ждал любого другого вопроса, но не этого. А этот вопрос он ждал сто лет назад. Но у Рильке была своя система по задаванию вопросов, черт ногу сломит какая была система. – Я когда-то занимался конкуром. Ну, конным спортом. И на соревах налетел на препятствие. Разнес колено к чертям. До больницы прокатился с музыкой, – он засмеялся, как мог беззаботно, но получилось все равно хрипло и невесело. – У меня колено держится на пластинах.

– Ничего себе! Я не знал. Я все это время, блин, не знал.

– Я хотел, чтобы ты не знал, – пояснил Тахти. – Чтобы никто не знал. Но сейчас уже неважно.

– Чувак. Мне жаль.

– Да ладно. Чего теперь. Я в какой-то момент хотел в спорт вернуться, тогда еще с тростью ходил. Приехал на конюшню к своему тренеру, хотел похвалиться ей, что уже скоро смогу нормально ходить и сесть в седло.

– А она?

– А она такая: ты, мол, на инвалидность хочешь? Займись лучше плаванием, а про конный спорт забудь. Вот так.

Он погуглил бассейны, даже позвонил в один. Но так никуда и не поехал. Засунул весь конный шмот в коробку и закинул ее в самый дальний угол в прихожей. Так, чтобы больше они не попадались ему на глаза. Они так и остались там валяться, далеко-далеко, в недоступном Ла’а. В его прежнем доме, который не был домом, в его не-доме, в его не-стране, в его не-жизни. Там он, тем не менее, прожил несколько лет. Радовался, влюблялся, бесился, ревел. Пробовал алкоголь, начал курить, впервые переспал с девушкой, разнес ногу, заново научился ходить, нашел близкого друга, потерял отца. В Ла’а он много потерял и много приобрел. Больше было только в Лумиукко.

Чайник закипел, отщелкнул кнопку. Рильке с сигаретой в зубах заварил две кружки чая, бросил по засохшей дольке лимона и по ложке сахара. Тахти вообще не пил сладкий чай, но сейчас был согласен на любой чай. Встать и приготовить хоть что-нибудь сам он все равно не мог. Рильке делал за него все. Вплоть до стирки.

Рильке поставил его кружку на край письменного стола.

– Кипяток, – сказал он. Тахти кивнул, Рильке вернулся на стул. – Слушай, но ты ведь без трости ходил, когда только приехал? Или я путаю?