Сочинения в трех томах. Том 1

Тем не менее в день суда Олли, не уверенная, как всегда, в Габриеле и опасающаяся, что он вдруг «возьмет да что-нибудь и выкинет», нервничала и волновалась.

Наконец прибыл посланец от Максуэлла с запиской о благополучном выступлении Перкинса и с устной просьбой поскорее прислать Олли.

— Кто такой Перкинс? — спросила Олли, торопливо надевая шляпку.

— Перкинс — молодец! — несколько загадочно ответил Джек. — Не задавай лишних вопросов. С Гэбриелом теперь все в порядке, — добавил он успокаивающе. — Считай, что он оправдан. Счастливого пути, мисс Конрой! Нет, минутку. Поцелуй меня на прощание. Слушай, Олли, неужели и ты мечтаешь разыскать эту пропавшую сестру, о которой твой тупой братец прожужжал мне все уши? Да? Значит, вы идиоты оба. Так вот, слушай — она нашлась! Воображаю, какое это счастье! Ну, раз-два, шагом марш!

Розовые ленточки мелькнули в дверях и исчезли; мистер Гемлин, насмешливо блеснув глазами вслед, откинулся на подушку.

Он был совсем один. В доме стояла глухая тишина. Хозяйка гостиницы, ее помощница, постояльцы — все устремились в зал суда. Даже верный Пит, ни минуты не подозревавший, конечно, что его ассистентка покинет свой пост, и тот пошел насладиться прениями сторон. Вслушиваясь, как шажки Олли замирают в пустом коридоре, Джек проникся чувством, что он полный хозяин в доме. Он был доволен. Джек был деятельной натурой, ему наскучило хворать, и сиделки, даже самые милые и ласковые, его раздражали. Ему захотелось встать, одеться и сделать еще тысячу вещей, которые, хоть и были ему решительно запрещены, сейчас, по милости всесильного провидения, оказались вдруг легко доступны и в его власти. Преодолевая физическую немощь, никак не гармонировавшую с одушевлявшим его нервным подъемом, он встал с постели и оделся. Потом, почувствовав приступ головокружения, проковылял к окну и тяжело опустился в кресло. Прохладный ветерок чуточку освежил его, но встать с кресла он не смог. Слабость и головокружение вернулись, он почувствовал, что куда-то проваливается; это нисколько не было противно и даже в какой-то мере отвечало его желанию — провалиться куда-нибудь, где царят тишина, мрак, покой. А потом он оказался снова в своей постели, и вокруг суетились взволнованные люди, почему-то — просто до смешного — озабоченные его судьбой. Он силился объяснить, что все в порядке, но они, как видно, не понимали его. Потом настала Ночь, насыщенная болью и знакомыми, но невнятными голосами, а потом снова День, — и каждая фраза или даже слово, произнесенное доктором, Питом и Олли, повторялись почему-то тысячу раз, и розовые ленточки Олли тянулись на целые мили, и занавесь на окне развевалась, и он должен был решать таинственные ребусы, кем-то начертанные на пледе, которым был укрыт, и на обоях. А потом был сон, исполненный непокоя и тревожных мыслей, и бодрствование, походившее на летаргический сон; а потом бесконечная усталость и моменты полнейшей пустоты — зловещие предвестники конца.