Если любишь - солги

— Ты правда не любишь сюрпризы? Хорошо, предупреждаю. Сейчас будем есть печёную рыбу.

И мы в самом деле ели рыбу. Сидели на краю уступа у отгоревшего костра, глядели, как море сливается с небом, Фалько доставал из тёплой ещё золы таинственные свёртки, раскладывал на камне, застеленном большими круглыми листьями, и аккуратно разворачивал, смахнув золу пучком травы. Под золой обнаружилась обычная алюминиевая фольга, под фольгой — красная рыба, и помидоры, и шампиньоны, и сладкий перец, и ароматные приправы, и всё это румянилось, блестело обильным соком и пахло так, что можно было сойти с ума.

Потом я облизывала пальцы, смотрела на море, на Фалько и думала, что он должен был с утра примчаться на остров, всё подготовить, спрятать рыбу в углях и вернуться ко мне — этим своим магнетическим скачком через океан. Вести ничего не значащие разговоры, ждать, пока я понежусь на солнышке, а потом ещё спрашивать, не передумала ли... А если бы передумала?

После обеда мы гуляли по замку среди причудливо изогнутых стен, осыпавшихся фресок и осколков цветного стекла, любовались белыми дамами в бассейне, зная теперь наверняка, что это — вымысел. Женщин-кровососов на свете не существовало. А ещё мы целовались. В каждом зале и переходе, в альковах и нишах, на лестницах и у высоких стрельчатых окон. Нежно, медленно, долго — и жадно, не помня себя, до головокружения, пока не начинали задыхаться. Замок продувался насквозь, но ветер был знойным, солёным, пьянящим. Лето на острове продолжалось, будто специально для меня. Море и солнце играли в пятнашки, слепя алмазными блёстками в бескрайней синеве.

— Пошли купаться, — сказал Фалько.

Пальто он оставил в доме и был сейчас в одной рубашке — ворот расстёгнут, рукава закатаны до локтя. Вниз от замка вела извилистая тропка, но Фалько не захотел спускаться, просто схватил меня в охапку и перенёс на пляж. Рубашка полетела на песок. Фалько повернулся ко мне. А я стояла, не зная, что делать. Купального костюма у меня не было. Да и не думала я, что выпадет шанс искупаться. Обмолвилась вчера, что хорошо бы скрыться на несколько дней в безлюдном месте...

С минуту он смотрел выжидательно, и в его глазах плясали брызги солнца, потом пожал загорелыми плечами, повернулся ко мне спиной и двинулся вдоль берега.

— Куда ты?

Он остановился, махнул рукой.

— Вон за ту скалу. Купайся спокойно. Вода тёплая.

— Фалько!

Я подошла к нему вплотную.

— Ты невыносим.

Смотреть на него было неловко — и невозможно не смотреть.

Вспомнились статуи фирамских атлетов в музее — скорее пособия по анатомии, чем изображения реальных людей. Не бывает у мужчин таких красиво очерченных мышц, таких идеальных пропорций. Но сейчас я видела перед собой ожившего "Прыгуна" Ронимуса, мускулистого и подтянутого, и он был хорош так, что не оторвать глаз. Сильный, гибкий, не мраморный, не бронзовый — живой. Я положила ладонь ему на грудь, на горячую кожу, гладкую, как у девушки. Все эти выпуклости и впадинки... я же знала их, помнила собственным телом, мечтала о них во тьме пустого вагона миллион лет назад. И сейчас хотелось скользить пальцами по скульптурным линиям, касаться губами — осторожно, совсем чуть-чуть. А потом прижаться щекой там, где сердце, закрыть глаза, и слушать, как оно бьётся в такт прибою... Как прибой поднимается и опадает внутри меня, омывая с головы до ног тёплой, томительной волной.