Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма [litres]

Таким образом, с начала 1930-х до начала 1940-х гг. можно выделить второй период существования советской исторической науки и высшего исторического образования, характеризовавшийся практически полным подчинением науки требованиям партийно-идеологической системы и перманентной ликвидацией любой научной альтернативности марксизму, увязываемой с политической оппозиционностью существующему режиму. Разгром школы академика М. Н. Покровского символизировал только определенную корректировку указанной тенденции, связанную с приведением историко-научных исследований в «истинно марксистское», догматическое русло. Произошло административное пресечение научных поисков и в самом марксизме. Однако удалось преодолеть преобладание над конкретно-историческим материалом социологических схем, закладывавшихся самой же школой Покровского.

Такие изменения были вызваны тем, что история в ее традиционных, «гражданских» рамках теперь как нельзя лучше позволяла внедрить установку на восстановление государственной преемственности (между старой, Российской империей, и новой империей – СССР), все более утверждавшуюся в мировоззрении руководства и в идеологии правящей партии в конце 1920-х – первой половине 1930-х гг. Не отменяя официального культа Великой Октябрьской социалистической революции, требовалось только укрепить легитимность установленного режима всей глубиной национального прошлого (того национального прошлого, от которого так активно и бесповоротно стремились отойти историки-марксисты 1920-х гг.). Историческая наука была призвана обосновать безальтернативность принятого партийным руководством страны курса на «построение социализма в отдельно взятой стране», создав в сознании советских людей картину прошлого в виде соответствующей магистрали отечественной истории и в связи со всеобщей историей. Преподавание истории оказалось подчинено тем же целям, что и стандартизация системы политического просвещения, – обоснованию и популяризации партийной доктрины в образе разработанной руководством «генеральной линии». Преподавателей истории провозглашали теперь «бойцами идеологического фронта»[56].

Метафора войны и фронта была фундаментальной в советской семиосфере (например, «прорыв исторического фронта» и т. п.). Регулярное напоминание советским историкам о том, что история является важным участком идеологического фронта, обеспечивало их социальную и профессиональную мобилизацию. Противостояние внутренним и внешним врагам (таким как «буржуазные историки») обусловливало появление особого типа советского историка, ведущего своего рода арьергардные бои, позволяя тем самым осуществить исторический прорыв в коммунистическое будущее. Это и стало главной социальной функцией советской исторической науки, реализовывавшейся высшим историческим образованием.