Лунный камень [дореволюционный перевод из «Русского вестника», современная орфография]

— Что же сделал ваш батюшка, сэр, — спросил я.

— Что сделал-то? — сказал мистер Франклин, — а вот что он сделал. Он приложил к письму полковника бесценную способность, называемую здравым смыслом. Все дело, по его мнению, было просто нелепо. Блуждая по Индии, полковник где-нибудь подцепил дрянненький хрустальчик, принятый им за алмаз. Что же касается до опасения убийц и до предосторожностей в защиту своей жизни вместе с кусочком этого хрусталя, так ныне девятнадцатое столетие, и человеку в здравом уме стоит только обратиться к полиции. Полковник с давних пор заведомо употреблял опиум; и если единственным средством достать те ценные документы, которыми он владел, было признание опиатного призрака за действительный факт, то отец мой охотно готов был принять возложенную на него смешную ответственность, — тем более охотно, что она не влекла за собой никаких личных хлопот. Итак, алмаз, вместе с запечатанными предписаниями, очутился в кладовой его банкира, а письма полковника, периодически уведомлявшие о бытности его в живых, получались и вскрывалась адвокатом, поверенным моего отца. На один рассудительный человек, в таком положении, не смотрел бы на дело с иной точки зрения. На свете, Бетередж, нам только то и кажется вероятным, что согласно с нашею ветошною опытностью; и мы верим в роман, лишь прочтя его в газетах.

Мне стало ясно, что мистер Франклин считал отцовское мнение о полковнике поспешным и ошибочным.

— А сами вы, сэр, какого мнение об этом деле? — спросил я.

— Дайте сперва кончить историю полковника, — сказал мистер Франклин; — в уме англичанина, Бетередж, забавно отсутствие системы; и вопрос ваш, старый дружище, может служить этому примером. Как только мы перестаем делать машины, мы (по уму, разумеется) величайшие неряхи в мире.

«Вон оно, — подумал я, — заморское-то воспитание! Это он во Франции, надо быть, выучился зубоскальству над нами».

Мистер Франклин отыскал прерванную нить рассказа и продолжал.

— Отец мой получал бумаги, в которых нуждался, и с той поры более не видал шурина. Год за год, в условленные дни получалось от полковника условленное письмо и распечатывалось адвокатом. Я видел целую кучу этих писем, написанных в одной и той же краткой, деловой форме выражений: «Сэр, это удостоверит вас, что я все еще нахожусь в живых. Пусть алмаз остается по-прежнему. Джон Гернкасль». Вот все, что он писал, и получалось это аккуратно к назначенному дню; а месяцев шесть или восемь тому назад в первый раз изменилась форма письма. Теперь вышло: «Сэр, говорят, я умираю. Приезжайте и помогите мне сделать завещание». Адвокат поехал и нашел его в маленькой, подгородной вилле, окруженной принадлежащею к ней землей, где полковник проживал в уединении, с тех пор как покинул Индию. Для компании он держал котов, собак и птиц, но ни единой души человеческой, кроме одной фигуры, ежедневно являвшейся для присмотра за домохозяйством, и доктора у постели. Завещание было весьма просто. Полковник растратил большую часть состояние на химические исследования. Завещание начиналось и оканчивалось тремя пунктами, которые он продиктовал с постели, вполне владея умственными способностями. Первый пункт обеспечивал содержание и уход его животным. Вторым основывалась кафедра опытной химии в одном из северных университетов. Третьим завещался Лунный камень в подарок племяннице, ко дню ее рождения, с тем условием, что отец мой будет душеприказчиком. Сначала отец отказался. Однако, пораздумав еще разок, уступил, частью будучи уверен, что эта обязанность не вовлечет его ни в какие хлопоты, частью по намеку, сделанному адвокатом в интересе Рэйчел, что алмаз все-таки может иметь некоторую ценность.