Наследница огненных льдов

– Но ведь у тебя такие маленькие ручки, ты ими делаешь такие аккуратные стежки и узелочки, что просто загляденье. Ну, сшей нам ещё одну шапку или ковёр, а я тебе за это ещё два оленьих глаза дам.

Поверить не могу: хозяйка готова забить оленя только ради его глаз, чтобы отдать их Бруму? Неужели он и вправду такой драгоценный швец?

– Нет, не продамся я за два глаза, – начал упираться Брум. – Вон, у меня есть своя бестолочь, она меня и сараной, и шишками, и грибами, и рыбьими глазами кормит и ничего в ответ не требует. Нет, она хоть и с придурью и всё рвётся к Ледяной звезде, но лучше я с ней останусь.

Ах ты мой белый пушистик! Хранит мне верность – так приятно. Так бы и защекотала, но оставим это на потом. Лишь бы сейчас семья Яломатке не обиделась на несговорчивого Брума, а заодно и на нас с Эспином.

А никто и не думал обижаться. Пока старшее поколение объясняло молодёжи, что за странное существо пожаловало в их чум вместе с гостями, Брум бесцеремонно подобрался к моей миске и начал тянуть из неё куски оленьего лёгкого.

– Сама не ешь, так другим дай, – причмокивая, говорил он, – какая вкуснятина. Вот чего мне не хватало все эти годы.

– Что же ты тогда сбежал, если тут вкусно кормят?

Брум опасливо оглянулся в сторону кочевников и убедился, что молодые люди внимательно разглядывают меховой ковёр с его изображением, а старшие параллельно рассказывают им о появлении мехового говоруна в стойбище пятнадцать лет назад. Всё, никто на Брума пока внимания не обращал, и потому он доверительно поведал мне:

– Слышала, как они меня называют? Я для этих оленеводов-охотников меховой говорун. А знаешь, что они делают с пушным зверем? Они бьют его в лесу всю зиму, а потом отдают часть сборщику пушнины в качестве налога. А с другой половины шьют всякие вещи и частично выменивают их в городе на припасы. Живут они промыслом. А я, значит, для них меховой говорун. Вот смотрю в их хитрющие глаза и вижу, как с меня хотят содрать шкуру.

– Знаешь, – высказала я свои сомнения, – мне кажется, с одного тебя даже варежка не получится.

– Что! – вознегодовал хухморчик? – Из меня получится самая лучшая варежка! Самая тёплая и мягкая. Такая варежка будет греть зимой и приятно холодить летом.

– Кто летом носит варежки? – доев свою порцию супа, апатично спросил Эспин.

– Не знаю, но из меня бы варежку точно носили. Я крайне ценный меховой говорун, ценнее всяких горнаков. Понял? А теперь даже не смей сомневаться в совершенстве моей шёрстки!

Пока Брум окончательно не разошёлся и не стал уверять нас, что императорская мантия из шкурок горнаков просто жалкая тряпка по сравнению с мантией из разноцветных хухморчиков, я скормила ему последний кусочек лёгкого, доела кусок оленины и отложила миску. Всё мой долг как гостьи выполнен – кровяной суп съеден без остатка. Ну почти, если не считать нескольких сгустков крови на дне, но Брум и их прибрал себе.