Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

Я начну с подробного рассказа о случае Леона, который в возрасте одиннадцати лет приближается к пубертату, однако его психическая жизнь все еще в значительной мере содержит защиты от его нарушенных отношений со своими первичными объектами и от травматической ранней эдипальной констелляции. Проблема, с которой он пришел, — паника по поводу любого ожидаемого нового события. Когда он начинал свой анализ, ему как раз предстоял переход в среднюю школу и его родители считали, что ему никак с этим не справиться. В остальном, сказали они мне, хотя отец, похоже, был не так в этом убежден, нет «никаких проблем». Он «просто обычный мальчик». Леон был их первым ребенком, и вскоре после него родился второй — еще один мальчик, зачатый, когда Леону было четыре месяца. Младший брат Леона был выше его на голову, буйный и активный, Леон же много времени проводил в своей комнате с книжкой, хотя и выходил играть, если какой-нибудь приятель брал на себя инициативу. Его мать с трудом могла заставить себя говорить о раннем детстве Леона, которое, как она сказала, было «ужасно». Он часами плакал; она не могла выносить ни его плача, ни кормления. «Не то, чего я ожидала», — все время повторяла она. Это ограниченное и, в особенности со стороны матери, лишенное понимания представление о Леоне — невыносимого в младенчестве, а теперь с тревогами, которые никем не были признаны, с родителями, которые не ждут, что он стремится или может справиться с жизнью, — точно отражала часть материала, развернувшегося в анализе.

На первой сессии Леон расположился напротив, недалеко от меня, он уселся каким-то ввинчивающимся движением на маленькой скамеечке между двумя подушками. За исключением двух сессий, в течение первых 18 месяцев анализа он покидал свою скамеечку, только чтобы выйти в туалет. Он наблюдал за мной сквозь две разные пары очков — одни такие, как у его матери, а другие, как у его отца, — проверяя комнату и меня на предмет малейшего движения или изменений. Любое изменение вызывало у него острую тревогу. Он казался моложе своих лет, подавленный, рыхлый и пухлый мальчик, демонстрирующий, что у него почти нет надежды на понимание со стороны других людей. Его внешность могла поразительно меняться. Внезапно он мог выглядеть некоей версией или своего отца, или своей матери. Он также «становился» маленьким больным младенцем, а по временам выглядел странно увеличенным в размерах. Эти изменения внешности были вызваны, я думаю, его проекцией в свои объекты и почти полным отождествлением с ними на раннем чувственном уровне. Фигуры, которые он впускал — или которые, как он чувствовал, вторгались силой — во внутренний мир, он переживал таким же физическим и конкретным образом: они завладевали им, и он персонифицировал их. Леон переживал анализ как нарушение спокойствия, которому он и противился и который он принимал, иногда с благодарностью. Он сказал однажды: «Я вас не хочу, но вы мне нужны».