Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Для этой тенденции памятника особенно показательным представляется рассказ о битве под Клушином. В большинстве памятников, рассказывающих об этом сражении, упорно повторяется утверждение, что поляки одержали победу благодаря измене служивших Василию Шуйскому немецких наемников. Автор «Летописной книги» об измене наемников не говорит ни слова, а с увлечением описывает победу польской конницы над немецкой пехотой: поляки «борением жестоким на полки нападают и спицы железные ломают, в них же Немцы спасения имеют надежу… Посем же секают и усты меча гонят»[1496].

Есть основания полагать, что отмеченные особенности памятника привлекли к себе внимание уже современного читателя. Сохранился текст так называемой «Рукописи Филарета», где в «Летописную книгу» был внесен целый ряд вставок, целью которых было приблизить изложение памятника к общепринятым к тому времени представлениям о событиях Смуты. Так, во вставке о тушинцах, пригласивших на трон королевича Владислава, они названы «безбожными», а о главном среди них — «начинателе тому богостудному делу» М. Г. Салтыкове — сказано, что «разседеся утробы его, яко второму Арию еретику»[1497].

В рассказе о битве при Клушине сделана вставка об измене немецких наемников[1498]. Особенно сильной переработке подвергся рассказ об избрании Владислава. В новом тексте было подчеркнуто, что на выборы польского принца в Москве согласились лишь тогда, когда гетман Жолкевский принес клятву, «яко быти вере неподвижно во веки» и дал «лист» от короля с таким же обещанием[1499]. Когда послы отправились под Смоленск, патриарх приказал им «за веру стояти крепко и неколебимо даже до смерти»[1500]. В соответствии с этим во вставках неудача переговоров уже связана с тем, что Сигизмунд III «в серцы ж своем нелепая помышляше, дабы православие соединити с латинством»[1501]. Решение Сигизмунда разорить Москву объяснялось тем, что он увидел, что здесь «не приемлют веры и учения папежского и укланяютца»[1502]. Наконец, рассказ о пребывании поляков в Москве был дополнен кратким рассказом о «поругании» православных святынь[1503].

Все эти наблюдения подтверждают сформулированный при анализе текста «Летописной книги» вывод, что отношение автора «Книги» к польско-литовской шляхте не было столь отрицательным, как в «Сказании» Авраамия Палицына или «Временнике» Ивана Тимофеева, что вызвало в каких-то кругах русского общества желание «поправить» обрисованную здесь картину.

Стоит отметить, однако, что эти особенности «Книги», сохранившейся в двух мало отличающихся друг от друга редакциях, не помешали ее достаточно широкому распространению.