Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Особенно показательны для взглядов автора некоторые особенности его рассказа о взятии поляками Смоленска. Перед последним штурмом города, как он сообщает, «мнози же от верных в нощи видевши бысть от соборныя апостольския церкви, яко столп огнен изхождаше и к небеси воздвизашася»[1428]. Литературный источник этого мотива очевиден — это «Повесть о взятии Царьграда» Нестора Искандера, в которой рассказывалось, что перед взятием Константинополя турками ангел, пребывавший в Святой Софии, покинул ее, взойдя в виде огненного столпа на небо[1429]. Это означало, что силы небесные покинули город, отданный Богом за грехи во власть сил зла[1430]. Далее автор с возмущением писал о бесчинствах завоевателей, ворвавшихся в собор, — смоленский архиепископ встретил их, «взем честный крест… они же, окааннии, главу ему разсекоша и жива взяша»[1431]. Он сравнивал с апостолами митрополита Филарета, который в заточении не только сохранил верность православию, но и продолжал обличать «злую ересь» латинян[1432].

Вместе с тем автор не выпускал из виду и «земного» аспекта событий. Оба они в его сознании тесно переплетались, что ясно показывает помещенный в «Повести» пересказ речи Минина, предшествовавшей созыву Второго ополчения. Касаясь судьбы пришедших в Нижний Новгород смольнян, Минин говорил: «Лутче бо есть нам имения своя им отдать, а самим от иноверных поругания свободным быти и в вере правой жити и единоверным работати, нежели от иноверных наитья и разорения на себе ждати и себе и детей своих в велицеи беде и в плене и в поругании видети и животов своих неволею оставити»[1433]. Таким образом, хотя внимание автора «Повести» привлекала прежде всего религиозная сторона русско-польского противостояния, в его сознании в полной мере присутствовал выработанный в предшествующие годы стереотип поляка как иноверца и завоевателя.

В отличие от Палицына, автор «Повести» ничего не говорит о «гордости» поляков, но тема их «лести» и «лукавства» занимает и в его труде значительное место.

В поле русское войско, по его убеждению, могло одержать победу над противником. Он с вдохновением описывал победы М. В. Скопина-Шуйского над польскими сторонниками Лжедмитрия II. «И бысть на них, — писал он о польских тушинцах, — трепет и ужас многии от его боярские храбрости и мужества и вси с великим страхом и трепетом невозвратно бежаше»[1434]. Лишь благодаря «лести» и «лукавству» они берут верх над русскими людьми. Так, под Москвой они одержали победу, так как «прелесть сотвориша, бутто хотеша того вора отдати и на слове положиша своим лукавством»[1435]. Затем русская сторона была обманута при заключении перемирия 1608 г.[1436] Благодаря «лести» была одержана победа под Клушином[1437]. С помощью «лести» и «лукавства» поляки ввели свои войска в Москву и пытались подчинить Россию своей власти[1438].