Земля под копытами

Но мы начали разговор о единстве нравственного отношения автора к своему предмету.

Вот тут оно и проявляется. Всякий раз по-своему, никоим образом не одинаково, и всякий раз родственно. Источник «лучей» — в одном центре, в одном пункте.

Автор исследует — в различных регистрах, на контрастах разных высот (и низин) — противостояние людей чести и долга и людей, приверженных или склонных к аморализму, «не́людей»; противостояние тех, кто естественно и душевно живет в мире нашей, социалистической коллективности, с теми, кому этот мир чужой и кто враждебен ему. Люди истинно народной психики, непоказной доброты, трудолюбия, радостного творчества, веселого товарищества — и своекорыстные эгоисты, хапуги, «волки»-потребители, карьеристы, перерожденцы, все, кто выламывается из русла народного дела и мирочувствия, — вот из каких противостояний рождается нравственный пафос Владимира Дрозда. И рождает общую черту стиля писателя, хотя всякий раз особо проявляющуюся в атмосфере данного произведения, — я назову эту черту «внимательный психологизм».

В. Дрозд скрупулезен как исследователь социально-исторической почвы «шуляковщины»: биография Шуляка, этого, если резко сказать, подкулачника, жаждавшего стать кулаком, — показательна. Внимателен В. Дрозд и к нравственным традициям, тоже немало объясняющим в том, каковы те или иные нынешние персонажи (и вот почему, кстати, автор немало места уделяет семейным генеалогиям Шишиги, Харлана, да и Йоська Македоновича Сластиона). Не всегда, не все в «генезисах» отрицательных персонажей кажется мне одинаково глубоко обоснованным (не имею в виду «Землю под копытами», вообще наиболее сильную вещь из читанного мною у автора). Но художественно сильно, психологически и нравственно-полноценно показывается крушение тех, кто идет против норм народной социалистической жизни. Писатель не склонен к назидательным концовкам по схеме «зло наказано, а добродетель торжествует» — крушение шуляков, шишиг, сластионов, прочей нечисти и мусора свершается у В. Дрозда реалистически достоверно. И процесс их поражения ни в коем случае не облегчен волей жаждущего их поразить автора. Но неизбежность поражения здесь оправдана. Наказание за преступление перед народным социалистическим коллективом — это факт жизненно, а не литературно неотвратимый.