Дом англичанина. Сборник

— Я, — удается ему наконец выдавить, — получил от него письмо.

— Откуда?

— По-моему… по-моему, из Эйре.

— Из Эйре? — Тут мистер Смит заинтересовался. Брови высоко вздернулись. — А какой адрес?

— Адреса нет, но штемпель Эйре.

— А марка?

Но так как Томлин не отрывает глаз от его рта, то и не понимает сути вопроса, пока мистер Смит наконец не повышает голос и не орет ему, как глухому:

— Марка!

— Марка… ах, марка… Марку я, по-моему, не заметил.

— Конверт есть?

— Нет.

Мистер Смит опять присвистывает бесшумно и в последний раз буравит Томлина взглядом. Выражение у него не презрительное, а скорей любопытное. Он, кажется, спрашивает себя: «Что это тут еще за вещь, что за предмет?»

Затем, пожевав губами, он отводит глаза. И вдруг оживляется:

— Эйре… вот оно что. Ясно. А я и не сообразил… — И уже Томлину: — Большое вам спасибо, мистер, э… — и бросается к своему такси. Томлин падает в кресло.

«Интересно, — недоумевает он, — что взбрело в голову этому типу? — и он глубоко вздыхает. — Зато я хоть не выдал бедную Флори».

Уборщица влетает в великом негодовании, которое она обращает на Томлина. Она негодует на всех и на вся, особенно же на Томлина.

— Куда ребенка подевали?

— Какого ребенка?

— Какого! — вопит она. Ребенка она любит за то, что Флори поит ее и жалуется ей на Томлина. — Он в саду был, а коляска пустая!

И действительно, не только ребенок, но и сама Флори исчезла. И лишь со слов молочника известно, что она, простоволосая и без пальто, бежала задами с ребенком на руках.

— Я ее спрашиваю, что случилось, а она не остановилась даже, — сообщает молочник.

Было это два года назад, и больше Томлин не слыхал про Флори.

И когда вечерком один в своем сверкающем жилище, уютно убранном отличной экономкой, из тех, что охотней всего наймутся к домовитому порядочному холостяку, Томлин жарит тосты и разворачивает «Таймс», он испытывает невыразимое чувство благодарности, Он признается наконец самому себе: «Да, разумеется, я овца, я абсолютная овца. Но это ведь просто счастье!»