Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Конкретно необходимость такой борьбы обосновывалась в этих сочинениях по-разному. Одному из таких воззваний была придана форма грамоты от «смольнян» в Москву[1382]. В этой грамоте уже находившиеся некоторое время под властью польского короля жители Смоленщины сообщали в Москву, что с ними происходит и что ожидает в будущем жителей других областей России, если они не поднимутся на борьбу.

«Мы и вы», говорилось в грамоте, вступили в соглашение с «литовскими людьми» «для избавления душ своих, чтоб не отбыть православного крестьянства в Латынство и в конечной погибели и в посечении, во плененье не разведеным быть»[1383]. Уже здесь в этой начальной части «грамоты» четко обозначается опасность, угрожающая со стороны «литовских людей» — завоевание страны, порабощение населения, принуждение к принятию «чужой» веры. Далее сообщается, что когда смольняне «из своих розорених городов и уездов» отправились со своими просьбами к королю под Смоленск, то «ни малыя милости и пощаженья не нашли». Церкви «разорены», образы святых «поруганы». Попытки выкупить родственников, находившихся в плену в Речи Посполитой, закончились тем, что средства, собранные для выкупа, «все разграбили». Мы, заканчивалась начальная часть воззвания, «не противились» и теперь «все погибли и в вечную работу и в латынство пошли».

Что же хорошего могут ожидать жители Москвы, которых польские и литовские люди «зовут себе противниками» и «врагами»[1384]. Договор об избрании Владислава выполнен не будет, так как «у Литвы на соимище» «положено на том, чтоб вывесть лучших людей и опустошить всю землю и владеть всею землею Московскою»[1385].

Характер употребленных здесь выражений позволяет предполагать, что автору воззвания был известен текст письма Анджея Отиевского или какой-либо подобный документ.

Воззвание заканчивалось призывом подняться на войну, «покамест еще свободны, а не в работе и не в плене разведены»[1386].

В этом тексте образ жителя Речи Посполитой как «иноверца» и агрессора, от которого исходит смертельная опасность для тел и душ русских людей, был сформулирован еще более четко, чем в грамотах Василия Шуйского 1608–1609 гг.