Сказка без чудес

— Оно, конешно, и так… — кивнули в унисон братья. — Сделаем всё честь по чести, как полагается. Со старанием и прилежанием…

На том и ударили по рукам.

Лето ещё не перевалило за середину, поднималось к самой макушке, ночи были коротки, а светлые дни тянулись долго, почти бесконечно, так что у братьев было время вдоволь помахать топорами.

Другим инструментом, к слову сказать, они и не пользовались почти, объяснив любопытствующему полковнику, что тёсаная доска да бревно гораздо более стойки в отношении гнили, ежели, к примеру, пилёные.

А потому Перегудов больше не вмешивался, предоставив полную свободу действия мастерам, и только поглядывал не без восхищения, как шустро, до рези в глазах, сверкают на солнце в умелых руках арестантов отточенные до белизны лезвия топоров.

Так же, играючи, близнецы вовсе не лёгкие брёвнышки из вечного дерева — лиственницы, не гниющей, а каменеющей от воды с годами, с руки на руку перекатывали, подтёсывали, постукивая обушком, в рубленные вроде бы на глазок, но удивительно точные пазы подгоняли.

Кроме Перегудова, за работой мастеров наблюдала со второго этажа коттеджа, оставаясь дома во внеслужебное время, дочка полковника, Елизавета.

Она была девушкой современной, отучилась в школе полиции, постоянно пребывала в мужском коллективе, знала отлично, что детей не на огороде в капусте находят, даже несколько любовных приключений пережила, но замуж, к великому огорчению отца, всё как-то не выходила.

А посоветоваться по этому поводу, поделиться озабоченностью и тревогой Николаю Петровичу не с кем было.

Случилось так, что мама Елизаветы, когда дочка ещё в младенчестве пребывала, умерла в одночасье от тяжкой, навалившейся незнамо откуда, болезни. Отец в другой раз жениться не стал, сам воспитывал дочь, как мог, сообразно своим представлениям, но мужик есть мужик, и в сердечных делах чада — какой советчик?

Однако старался, как мог, пользуясь разными, казавшимися ему хитроумными способами, сводил накоротке Лизу с теми сослуживцами из молодых, кто на роль жениха ему подходящим казался, да всё бестолку. И это притом, что Елизавета по всеобщему мнению была вся в покойную мать — писаная красавица!

Вот и оставалась дочка по деревенским меркам в зрелых летах — двадцать шестой годок ей шёл отроду, незамужней да не рожавшей.

А тут эти парни из уединённой усадьбы! С русыми, непокорно вьющимися кудрями, голубоглазые, плечистые да мускулистые. Не так, как бодибилдеры нынешние, пустым, бройлерным мясом, накаченные. А с настоящей, рабочей, звероватой даже силой, которая чувствовалась в том, как топорами, словно невесомой палочкой дирижёрской неустанно помахивали, как без напряга, едва ли не одной рукой, неподъёмные брёвнышки перекатывали да к нужному месту на срубе прилаживали.

Лизе Соломон особенно приглянулся. Это на первый взгляд братья-двойняшки вроде бы одинаковые. А Елизавета сразу подметила: у Соломона, в отличие от Семёна, и черты лица вроде помягче, добрее будто бы, и румянец на щеках, симпатичной золотистой щетиной поросших, вроде как попунцовее, поярче. И глаза, казалось ей, у него голубее. И в работе Соломон вроде как половчее двигался, грациознее.