Мужество любви [Автобиографический роман]

С конца июня и до середины июля 1930 года в Большом Кремлевском дворце работал Шестнадцатый съезд партии. Он вошел в сознание советских людей как съезд развернутого, не признающего никаких остановок и передышек, наступления социализма по всему фронту. Боевой клич съезда «Пятилетку — в четыре года!» вызвал новый прилив творческих сил у всех советских тружеников. Суровой критике подверглись лидеры правой оппозиции.

Среди важных решений съезда было и такое: округа упразднить, а районы сделать основным звеном административного управления, с тем чтобы партийные организации в деревне стали более гибкими, близкими к людям. Однако перестраивали аппараты управления в ЦЧО туго, нехотя. Находились окружные работники, которые всякими правдами и неправдами увиливали от перемещений.

Швер решил нагрянуть в ряд районов с инспекционными целями. Взял и меня с собой.

По черноземным дорогам мы ехали на редакционном «фордике». За рулем сидел Калишкин — секретарь и шофер редактора. В первый же день нас застал в пути ливень. «Фордик» буксовал. Мы тащили машину «под уздцы». С ног до головы покрылись грязью. Уже затемно добрались до какой-то деревушки. Остановились у колхозной кузницы. Посигналили. Вышел, растворив покосившуюся дверку, высокий дядька. Красноватый свет горна падал на его взъерошенные волосы, на кожаный фартук.

— Что за деревня, отец? — высунувшись из машины, спросил Калишкин.

— Девины.

— А как попасть в Нижнедевицк? Сбились с дороги.

— Вертай обратно!.. Апосля сделаешь зигзам и прямо — на шашу!

— Шоссе-то шоссе, да поздновато уже… — заметил Швер. — Где бы переночевать?

— Дак у меня можно. Удобствиев только нету. Соломки постелим.

— И на том спасибо! — поблагодарил Швер.

Кузнец скрылся за дверкой. Через минуту появился. Фартук снял. Рубаха навыпуск, до самых колен.

— Давай ко двору! — крикнул он Калишкину. — Тут недалече…

И, приглаживая волосы, зашагал к ближней низенькой избе. Перешагнув порог, зашумел:

— Марфуня!.. Примай гостей!

Марфуня — дебелая, грудастая баба. Руки в боки — полхаты занято. Но расторопная. Не успели мы в сенцах умыться под железным рукомойником, смотрим: на столе — чугунок с горячей картошкой в мундирах, ломти мягкого ржаного хлеба, в деревянной миске — капуста-пилюстка в подсолнечном масле, огурцы свежесоленые (чесночный дух от них — по всей избе!), в кружках — квас-суровец.

— Мы не оторвали вас от дела? — спросил Швер.

— Да не! Сменщик заступил. Я и так цельные сутки без передыху, лошадей табуна три подковал.

Калишкин водрузил на стол солдатскую флягу.

— Зубровочка! Бодается… — прохрипел он и подмигнул. (У Калишкина хроническая болезнь горла, он хрипит, фыркает.)