Начало пути [СИ]

Я утёр воду с лица, прищурился и попытался внимательнее рассмотреть того, кто машет кадилом. Его одежды отличались от одежд, которые носили жители деревни. Он был похож на старейшину Элестина, когда тот проводил обряд, обручив меня с Дейдрой. Этот выглядел так же. Белая-белая мантия, которая под воздействием дождя превратилась в мокрую-мокрую, спускалась до самых ступней и скрывала обувь. Такой же белый и такой же мокрый монашеский клобук, расшитый золотыми нитями, закрывал голову до самых глаз, но оставлял открытым мрачное, тщательно выбритое лицо и нос с горбинкой, выглядевший весьма странно. Слишком тонко. Казалось, ноздри были зажаты прищепкой, отчего пронзительный громкий голос звучал на удивление гнусаво.

— Кротость, смирение, послушание — это дар, позволяющий смертным познать сущность триединого Бога! — не переставая размахивать кадилом, прогундосил он. — Мы не должны противиться воле божьей! Мы должны подчиниться ей! Мы должны исполнять указания его наместников!… Отбросьте гордыню! Будьте добродетельны и покорны! Будьте смиренны, как того требует ОН! Смиритесь с его волей, которую до вас доносят мои уста! Не противьтесь неизбежному! И он встретит всех вас с распростёртыми объятиями, когда придёт время держать ответ за деяния мирские! Смиритесь с его требованиями, которые озвучиваю я — его наместник! Подчинитесь моей воле, а значит — воле Бога!

По обе стороны от гнусавого прохаживались двое молодых парней в промокших кожаных одеждах. Оба были высоки ростом, держали в руках самые натуральные мечи, а лица их кривились в надменных усмешках. Словно наркоманы, наглотавшиеся дыма, они улыбались и издевались над коленопреклонёнными жителями. Хватали за растрёпанные волосы ближайших, смеялись им в лицо. Затем это лицо окунали в грязь и отпускали. А когда очередной бедолага начинал корчится и в страхе отползал, пенделем придавали ускорение.

— Что за хрень здесь происходит? — прошептал я и перевёл взгляд на того кабана, который тащил упирающегося мальчонку к стоявшей в отдалении повозке. Он волок его, абсолютно не церемонясь. Словно это был не живой человек, не ребёнок, а мешок с мясом и костями.

У самых ворот деревни я рассмотрел повозку и виде металлической клетки, которая была запряжена двойкой самых обычных гнедых лошадей. Рядом с лошадьми стоял немного растерянный седовласый мужик, держал их под уздцы и похлопывал по мордам, успокаивая. В самой клетке бесновались и истерично рыдали дети. Их было шестеро и каждому на вид немногим больше десяти лет. Самый старший — почти подросток — забился в металлический угол и с ужасом смотрел по сторонам. А те, кто помоложе, не сдерживали эмоций. Рыдали навзрыд, звали маму, звали папу. Просили помощи, которая никак не приходила.