Гимназистка. Под тенью белой лисы [СИ]

— У неё были на то основания.

— Я её не любила, да. Но я никогда и ни в чём её не обманывала. Ольга была частью нашего клана, как и Лиза, и мы ни за что не стали бы намеренно причинять им вред.

— А ненамеренно?

— И ненамеренно, — холодно сказала Рысьина. — Я решила просто их напугать. Признаюсь, при этом я ещё учитывала вероятность прироста магии у Лизы. Мы со Звягинцевым часто размышляли, что можно сделать для неё. Она была милой девочкой, и мы бы с ней непременно нашли общий язык, не стой между нами Ольга.

Бабушка бы подмяла под себя внучку без тени сомнений и устроила бы её жизнь так, как посчитала бы нужным. Наверное, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что княгиня высокомерно вздёрнула подбородок и выдохнула:

— Я её любила и не желала ей зла. Она бы точно жила лучше, чем с матерью, которая только и твердила, что ей ничего от Рысьиных не нужно. Да, Лиза в клане ни на что серьёзное не могла бы претендовать из-за своей наследственности, но она бы точно ни в чём не нуждалась.

— О любви и нелюбви можно говорить долго, но вы собирались рассказать, что же там произошло.

— Как только зашла речь про артефакт, Ольга убила себя и дочь, — коротко сказала княгиня. — Причём использовала плетение, не позволяющее призвать и допросить душу. Возможно, она планировала это заранее, потому что я понятия не имею, откуда она знала это плетение. Оно, знаешь ли, не из общедоступных.

Пожалуй, это звучало довольно правдоподобно и позволяло прояснить то, чего я не могла понять раньше: зачем Рысьиным понадобилось убивать Ольгу Станиславовну с дочерью, если артефакт при этом им не доставался.

— Это оказалось неожиданностью для моих людей, но всё же они доставили обеих Звягинцеву, — так же сухо продолжила княгиня. — Тело Ольги к тому времени уже умерло, Лизино подавало признаки жизни, поэтому Звягинцев сделал всё возможное, чтобы её вытащить. И невозможное. Он, знаешь ли, тоже любил Лизу. И для нас оказалось серьёзным ударом, когда выяснилось, что ты не она.

Её глаза заблестели, но плакать при чужих, а меня она точно считала чужой, Рысьина не собиралась. Она взяла себя в руки и холодно спросила:

— Удовлетворена?