Мы все еще были голодные, поэтому пошли в главное здание, на кухню.
Когда мы добрались туда, один из поляков из моего домика сказал, что мадам Минк меня искала.
Абе пробормотал, что теперь я точно попался. Салек махнул остальным рукой, скомандовав дожидаться в столовой.
Мадам Минк велела мне снова сесть на массивный стул с подлокотниками. Сама она направилась к своему столу и стала копаться в лежащих на нем бумагах.
– Нашла! – воскликнула она, усаживаясь за столом на точно такой же стул.
– Ты знаешь Эли? – вместо этого спросила она. Я кивнул.
– Он пишет о том, что пережил, – сказала мадам Минк, глядя мне в глаза. Она смотрела не мигая. На мгновение мне показалось, что мы с ней соревнуемся – кто первый отведет взгляд. Я проиграл.
– Видишь ли, обычно мы не советуем вам, мальчики, говорить о своем прошлом – ради вашего же блага, чтобы вы двигались вперед, но возможно…
Мадам Минк подтолкнула ко мне через стол блокнот, карандаш, резинку и точилку. Я открыл блокнот – страницы были пустые.
– Зачем он мне? – спросил я.
– Профессор подумал, может быть, ты захочешь написать о пережитом, как Эли. Может, мы неправы и это тебе поможет, станет своего рода терапией, если ты выскажешь все.
В ее голосе сквозило напряжение, словно сама тема, рассказ о нашем прошлом ее пугал.
Я ничего не ответил, потому что в моем мозгу кружились тысячи мыслей, ни одну из которых я не мог ухватить, и от этого я ощущал еще бо́льшую скованность и тревогу.
– Я знаю, что ты очень умный, – продолжала мадам Минк. – Это очевидно. Ты быстро нагонишь пропущенное, когда вернешься на занятия. Ну, а пока ты можешь заменять рисунками слова, которых не знаешь. Расскажи свою историю в иллюстрациях, ну, или как тебе удобнее.
Я ничего не отвечал.
– Мне бы хотелось, чтобы ты вернулся на занятия.
– Навряд ли, – буркнул я в ответ.
Занятия? Зачем они мне? Я скоро поеду в Польшу, обратно к семье.
– Ну ладно. Поговорим об этом, когда ты будешь готов. Ну, а пока попробуй зарисовать что-нибудь… например Натана, – сказала она, подталкивая блокнот, карандаш и резинку еще ближе ко мне.
При упоминании о Натане я подскочил на месте. Ноздри у меня раздулись, гнев застил глаза. На лбу выступил пот, руки сами собой сжались в кулаки. Натан, хотелось мне закричать ей в лицо, принадлежит только мне, он единственный, что у меня есть своего, все, что у меня осталось – эта история, воспоминание о Натане.
– Никогда больше не произносите его имя, – хриплым голосом отрезал я.
– Прости. Я просто хочу помочь.
– А мне не нужна ваша помощь, – прошептал я. – Я еду домой, в Польшу.
Она поднялась с места и встала прямо передо мной. Положила руки мне на плечи, словно собиралась обнять. Я задрожал. Затрясся всем телом. В последний раз меня обнимали… когда?
И хотя я готов был ее оттолкнуть, в то же время мне очень хотелось оказаться в ласковых объятиях мадам Минк, как когда-то в объятиях мамы. Я хотел, чтобы она сказала мне, что все будет хорошо.
– Ромек, я должна тебе кое-что сообщить.
Я заглянул в ее печальные глаза.
Она сглотнула, прежде чем начать, и сделала глубокий вдох.
– Ромек, у тебя больше нет дома, куда можно вернуться, – прошептала она.
Я помотал головой, показывая, что не понимаю.
– Большинство домов, принадлежавших в Польше евреям, немцы отдали другим семьям или просто разрешили неевреям селиться в них. К нам постоянно поступают новости из Польши о том, что евреи возвращаются в свои дома, и новые владельцы их убивают. Для евреев в Польше очень опасно. Польша теперь под контролем Советского Союза. Ехать туда нельзя.
У меня закружилась голова. Перед глазами промелькнуло воспоминание – точнее, мечта, благодаря которой я выжил в лагерях смерти, – как я вбегаю в дом и мама восклицает: «Малыш вернулся!» Я был уверен, что это не просто фантазия, а реальность – пророчество.
Не может быть, что мадам Минк права.
– Я говорю правду, Ромек, – мягко продолжала она. – Я и сама хотела бы ошибаться.
