Электронная книга - «Теория Блума». Краткое содержание книги:
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Внутренний человек
Чисто внешние условия существования учат и чисто внутреннему. Блум – это существо, которое воспроизвело в самом себе окружающую его пустоту. Его выпроводили из всех действительных мест, и тогда он сам стал местом. Его изгнали из мира, и он сам сделал себя миром. Не зря христианские мистики проводили различие между человеком внутренним и человеком внешним: в Блуме это разделение совершилось исторически. Мало кому до сих пор удавалось в должной мере оценить значение сего факта, да так, чтобы тотчас же не лишиться рассудка. Исключением здесь стал Пессоа. «Ради созидания, – пишет он, – я уничтожил себя; я настолько обособился наружно внутри себя, что внутри себя я существую только внешне. Я живая сцена, по которой проходят разные актёры, играющие разные пьесы» («Книга непокоя»)40. Но пока что если Блум и похож на «внутреннего человека» у какого-нибудь Рейсбрука Живительного, то чаще всего лишь в отрицании, поскольку он тоже «скорее обращён внутрь, чем наружу», поскольку, как и тот, он живёт «где угодно, среди кого угодно, в глубине одиночества […], скрывшись от многообразия, вдали от мест и людей». Ничтожное вместилище его личности заключает в себе одно лишь ощущение бесконечного падения на дно, в тёмное и обволакивающее пространство – так, будто он непрерывно устремляется внутрь самого себя, рассыпаясь при этом на части. Просачиваясь мерно, по капле, его бытие стекает, струится, изливается. Как раз поэтому Блум – в общем-то, свободный дух, ведь дух этот пуст.
А «пустота – это высшая полнота, но человек не имеет права этого знать» (Симона Вейль, «Тяжесть и благодать»)41. в самом деле, он это знать обязан.
Агапэ
Блум – такой человек, в котором обобществлено всё, однако обобществлено оно как нечто частное. Нет ничего столь же исключительно общего, как то, что он называет «личным счастьем». Единственное, что ещё отличает его от других людей – это чистое своеобразие без содержания. У Блума есть ещё имя, на которое он отзывается, но которое ничего больше не значит, и точно так же его своеобразие сохраняется лишь в виде пустой оболочки. Все недоразумения по поводу Блума зависят от того, насколько пристально мы позволяем себе его рассматривать. Так или иначе, поистине непревзойдённой слепотой обладают в этом смысле социологи – эдакие Касториа-дисы, которые твердят о «возврате в частную сферу», забывая уточнить, что саму эту сферу уже полностью обобществили. На другом полюсе оказываются те, кому удалось проникнуть в самое нутро Блума. Все их впечатления в той или иной мере напоминают историю рассказчика из «Господина Тэста», попавшего домой к главному герою: «Никогда ещё у меня не возникало столь сильного ощущения заурядности. То было произвольное жилище, похожее на произвольную точку в какой-нибудь теореме, и, вероятно, столь же полезное. Хозяин дома жил в самой что
ни на есть безличной обстановке». И Блум – это как раз тот, кто обитает «в самой что ни на есть безличной обстановке», в нём фактически уничтожены все содержательные отличия от других людей, и он, сам того не зная, зауряден даже в своём желании обособиться. А значит, существует лишь формальное, внешнее разделение, единственным обоснованием которого служит зыбкая позитивность власти. Следовательно, только в тех пространствах и обстоятельствах, где заданные властью взаимосвязи временно прерываются, может раскрыться самая глубокая истина Блума: по сути, он пребывает в агапэ. Показательным проявлением такого временного разрыва становится восстание, а также то мгновение, когда на улице большого города мы заговариваем с незнакомым человеком, или даже любая ситуация, в которой людям приходится отойти от формальных различий и признать в себе людей – конечных и уязвимых. Нередко случается, что совершенно незнакомые люди проявляют к нам общую человечность: предупреждают нас об опасности, или предлагают нам три сигареты, хотя попросили мы только одну, или же тратят пятнадцать минут драгоценного, в общем-то, времени, провожая нас до места, которое мы не можем найти. Такие явления, в отличие от какой-нибудь трактирной любезности, ни в коем случае нельзя рассматривать с позиций классической этнологии дарения и воздаяния. Никакой иерархии здесь не предполагается. Никаких попыток заслужить похвалу тут нет. Объяснить это может лишь этика бессрочного дара, известного в христианской традиции как агапэ. Агапэ стало частью экзистенциального положения человека, которое сформировалось под влиянием рыночного общества. Именно к такому состоянию это общество привело человека, отстранив его от него самого и от его желаний. Как бы страшно это ни звучало, в нынешнем обществе назревает массовая эпидемия волонтёрства. И несмотря на все признаки, свидетельствующие об обратном, Блум скорее будет святым, чем тробрианским туземцем42.