Сахара и Судан (Результаты шестилетнего путешествия по Африке)

Едва мы расположились на постой, как из столицы прибыл человек, который, ссылаясь на поручение короля, высказал просьбу, чтобы я оставался в Вули, пока король после полудня торжественно не заедет за мной. После того как я понапрасну прождал (узнав, какие опасения вызывает моя безобидная персона в придворных кругах Логона), на закате, т. е. в то время, когда переезд в столицу в торжественном сопровождении был уже действительно невозможен, к нам наконец прибыли от короля два всадника в воинских доспехах. Они приветствовали меня и просили временно еще задержаться в Вули, пока на следующий день они сами не заедут за мной. Король, добавили они, все еще занят тем, чтобы собрать в столице как можно больше всадников для достойной встречи такого редкого и почетного гостя, как христианин-европеец. Я выразил готовность пойти на эту маленькую отсрочку, но заметил, что завтра я непременно должен быть в столице, хотя бы уже потому, что в Вули я даже на один день не смогу достать пропитания, необходимого для людей и лошадей своего многочисленного сопровождения. Впрочем, добавил я, вообще-то я простой смертный, не король и не принц, и не жду никаких торжеств в свою честь.

Когда на следующее утро (14 марта) эти господа прибыли снова, они воспользовались отсутствием чимы, на которого король возлагал надежду как на союзника, в качестве предлога, чтобы снова отложить мой въезд в столицу — Карнак. Они заявили, что их правитель сможет должным образом принять меня и оказать мне поддержку только после ознакомления с повелением своего сюзерена, которое передаст ему посланец кашеллы Билаля. Однако я не дал ввести себя в заблуждение. Обеспечив себе благосклонность одного из всадников (он был родом канури и зятем короля) с помощью скромного подарка, я заявил, что не могу дольше ждать, тем более что в своих передвижениях вообще не завишу от посланца кашеллы Билаля. Несмотря на все возражения, я остался при своем намерении въехать в город во второй половине этого же дня. После полуденного отдыха я нарядился как можно более достойным образом, надел тобу цвета цесарки, набросил на плечи свой изъеденный молью бурнус, закутал рот и нос лисамом и, надев большие синие очки, не позволил лицезреть даже свои глаза. Поскольку я был убежден, что король любым способом постарается расстроить мои планы (и так как он, очевидно, был труслив), то я при зрелом размышлении счел за лучшее произвести на него возможно большее впечатление и, нагнав на него еще больше страха перед моей опасной персоной, содействовать своей быстрейшей отправке из города.

В четыре часа пополудни мы выступили в путь. Во главе нашей тщательно построенной колонны скакали Альмас, который с удовольствием позволял именовать себя кашеллой, один примкнувший к нам по дороге младший начальник из лейб-гвардии шейха Омара и клиенты муаллима Мухаммеда на хороших лошадях. За ними и непосредственно передо мной, ибо я, естественно, занимал в колонне центральное место, следовали кингиам Киари и пешие, но вооруженные ружьями люди и среди них — Хамму и мой юный Мохаммеду, которые прежде всего усердствовали в том, чтобы истребить как можно больше пороха. Рядом со мной скакали закутанные в ватные доспехи всадники короля, а замыкали процессию остальные члены каравана. Быстрым маршем миновав примерно в середине пути одну деревню, мы через полтора часа достигли города с его западной стороны. Ворота оказались закрытыми, но после того как один из всадников короля постучал, они открылись, и мы друг за другом, очень осторожно, как того требовали небольшие размеры ворот, въехали в город к царскому дворцу.