Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды)

Все знали — без битвы не обойдется.

И, однако, за эти считанные дни город ожил. Всюду шутки, смех, простые смелые взгляды, искренние беседы. Посмотрели бы на это Бекеш или Криштофич!.. Но их не было в городе.

Почти опустели храмы. Не было видно мертвецки пьяных. Нужды в этом не было. Вечерами на площадях плясали вокруг костра люди, и песни летели к ясным звёздам.

Стоял конец августа, и в этом была одна из угроз. Пришлые мужики видели во сне пахоту и посев, бредили ими. Что с того, что этим можно было заниматься с авгу­ста и почти до заморозков, лишь бы зерно успело взой­ти. Что с того, что, возможно, и лучше посеять позже, а не раньше. В предчувствии бед мужики хотели поско­рее бросить зерно в землю. Она притягивала, как милая жена, как любимая. Руки во сне чувствовали её мягкость, глаза мечтали о её лоснистом блеске, ноздри заставлял расширяться призрачный, сладковатый запах озими.

И наступил день, когда всё это взорвалось.

Снова стояли гурьбы около Лидских врат. Только на этот раз шли они, а оставался — он. И мужик непроиз­вольно играл ятаганом, вновь насаженным на древко.

— Хорошая сталь?

— У-у! Взгляни, коса какая. Немного выгнул, подклепал.

Люди стояли перед ним, и он ничего не мог сказать им. Они были правы. Они заботились о жизни.

— Прости, — произнёс кто-то из толпы. — Она ждёт.

— Охраняй тут.

— Порядок наводи.

— По-Божески.

Очень некрасивая женщина подошла к ним:

— Я всё сделала для тебя, Господи Боже. Теперича отпусти.

— На что надеешься? — печально улыбался он. — Деревня ведь сожжена.

— Несчастье помогло. Татары сожгли у нас почти всех баб. Молюсь за них и плачу. Не хотела бы себе счас­тья ценой такою. Но что поделаешь, надо жить. Я найду теперь себе мужа. Дети у меня будут.

И тут она заплакала. От горя за других и от облег­чения за себя.

— Ступай, — согласился он. — Будь счастлива.

И ещё один молодой парень подошел:

— И меня боязливым считали. Бык меня гонял, теперь я доказал. Видишь, трёх пальцев нету. Шрам че­рез лицо. Счастье ты дал мне. Пускай теперь какая девка меня трусишкой наречёт.

— Ступай.

Калека на костылях подошёл:

— И я счастлив. Сквозь слёзы, а счастлив. Отпусти. Мне от тебя ничего больше не надо. У нас теперь все, кто не убит, — калеки. Я не хуже других. Будет дом, жена, дети. Есть зерно и хлеб.

И иные звучали голоса:

— Конь у меня. Татарский. Первый. Руки к сохе тянутся.

— А если не отпущу?

— Останусь. Слово даю.

— Ступай, — мрачно, но твёрдо молвил Юрась.

Расплывалась толпа.

— У меня пана убили. Теперь только и живи.

— Хлеб.

— Счастье, счастье дал нам.

Наконец люди с возками и косами расплылись. Христос был у врат один, и лишь далеко за его спиною находилась толпа мещан. Молча. Христос же стоял и смо­трел, как люди точками исчезали в полях.

Он любил их. Он не имел права задерживать дело жизни.

...Именно поэтому на стены всё время тащили камни, дрова и смолу.