Альфа и Омега. Книга 2

Из-за переполняющих меня эмоций я не могла остановиться — все шла и шла вперед, сквозь ночь. Не чувствовала ни ног, ни усталости, просто двигалась сквозь неверное марево огней, пересекая незнакомые улицы, не глядя по сторонам и даже не обращая внимания на сомнительные компании, которые прежде бы обошла по широкой дуге. Повезло, что в кармане все еще остался плеер, и я слушала одну и ту же кассету по кругу, пока не села батарея. Прошел небольшой дождь, который я переждала под козырьком круглосуточного магазина, и мне вдруг захотелось пройтись по лужам босиком, поэтому я сняла кеды и пошлепала дальше без них. От мокрого асфальта ноги неприятно пружинили и гудели, и я все-таки запыхалась. Приметив неподалеку открытые ворота какого-то небольшого сквера я, недолго думая, вошла в него и, отыскав там сухую скамейку под навесом, тяжело растянулась на ней, прикрыв глаза и ощущая, как мысли гудящим роем переполняют голову, жаля ее изнутри. Не знаю, сколько я просидела вот так, но когда снова заставила себя поднять веки, то увидела прямо перед собой окаченное пламенеющим рассветным сиропом льдисто-голубое здание «Элизиума». Это внезапное откровенно показалось мне настолько смешным, что я не смогла сдержаться, хотя мой смех больше походил на сдавленный хрип.

— Знаешь, что самое забавное? — спросила я, обращаясь к некому абстрактному невидимому собеседнику и продолжая криво, нервно посмеиваться. — Он ведь единственный, кто по-настоящему прикладывал усилия, чтобы заполучить меня. Даже подключил к этому делу кредиторов и придумал всю эту дурную схему с Домом. Да, его интересует только мое тело и только потому, что оно принадлежит другому, но тем не менее. Йон просто получил меня на блюдечке с голубой каемочкой. Он знал, что я влюблена в него, задолго до того, как сам решился заговорить о своих чувствах. Единственное усилие, которое ему пришлось приложить, это великодушно принять меня и сделать своей официально. Конечно, я же не его заклятый враг, ради мести которому он готов на любые риски. Я даже не его дорогая подруга, спасение которой якобы эти риски оправдывает. Я всегда могу спасти себя сама, ведь так? И только вечно мешаюсь под ногами, не давая ему жить так, как хочется. Может, даже лучше, если я просто исчезну?

Чем дольше я говорила, тем более остервенело звучал мой голос, и я понимала, что сама себя накручиваю, но просто не могла остановиться. Отчего-то это было приятно. В каком-то изощренном, немного мазохистском смысле. В тот момент я так завелась, что, если бы существовал способ полностью удалить метку с моей руки здесь и сейчас, непременно бы это сделала. Глупое, импульсивное желание, продиктованное отчаянием, болью и все теснее зажимавшим меня в своих тисках страхом снова почувствовать себя не нужной и брошенной. Как в детстве, когда от нас ушел папа, а мама замкнулась в себе. Как в период моего расцвета, когда Казе предпочел выбросить меня из своей жизни, раз и навсегда лишив меня брата и лучшего друга. Как все мои мужчины, которые предпочитали просто исчезать из моей жизни, не обременяя себя даже простым разговором о том, почему и как наши отношения к этому пришли. Как моя дорогая Джен, которая словно бы и рада была избавиться от меня, передав на поруки другому альфе. Как Медвежонок, в жизни которого для меня больше не было места.