Господин Фицек

— Да, Ади очень глубоко связан с крестьянством… Он хочет земли для них… Большая часть его политической поэзии посвящена венгерскому безземельному крестьянству.

— Ади поэт, он может это делать… А мы реальные политики. Мы следуем принципам очередности… Сперва мы хотим удовлетворить рабочий класс, а потом… и о крестьянстве может идти речь… Раздел земли? Не думаю… Это несколько устарело. Кстати, Ади ошибается не только в этом. На каком основании пишет он, например, что «знаменитая республика, демократическая Франция, скоро превратится в полицейское государство»? Ведь если он прав, то почему все мы — и «Нюгат», и «Двадцатый век», и социал-демократы — стремимся к созданию такого же строя, как во Франции? Ади противоречит «Нюгату».

— Поэт! — пробормотал Алконь, осторожно разжимая губы, чтобы не выпала сигарета. — Зачем считаться с ним как с политиком — его надо ценить как поэта.

— Мы так и делаем. Мы давно отделили в нем поэта от политика, хотя он частенько и в своих стихах пишет о народной революции. Правда, не так просто объяснить, что он под ней подразумевает. Еще более трудно понять, чем он недоволен, если нападает и на французских и на немецких социалистов. Я хорошо помню одну из его статей, могу даже на память привести. Он писал: «Вскоре все увидят, что… гвардия Бебеля станет самой верноподданной оппозицией его императорского величества…»

«Неплохо было бы познакомиться с этим Ади», — мелькнуло в голове у Новака.

Шниттер отпил глоточек кофе, прищурившись, взглянул на Новака и с улыбкой обратился к Алконю:

— Откровенно между нами говоря, мне было бы приятнее, если бы Ади вместо таких статеек писал любовные стихи — символические, странные, утонченные. Поверьте, в Венгрии мало людей, которые бы так ценили Ади, как я.

— В сущности, я только это и хотел сейчас себе уяснить, — сказал Алконь, — крестьянство и для меня не столь уж важно. Для меня было важно одно: признает ли самая прогрессивная партия самого прогрессивного поэта? Ответ ясен. Я очень рад! Очень рад! — вскочил снова г-н Алконь. — Очень рад… Бесконечно рад! Могу вас заверить, что если все сказанное соответствует фактам, то при моем посредстве вы обеспечите себе много сочувствующих.

Алконь распрощался, и тогда Шниттер налил чашку черного кофе и пододвинул ее Новаку.

— Ну, товарищ Новак, как вы живете? Вижу, вижу… Если вы позволите, то я не буду вспоминать о прошлом. Это не имеет смысла. Давайте лучше глядеть в будущее! Судьба Батори вам известна; я мог бы ее предсказать заранее. Впрочем, оставим, это тоже относится к области воспоминаний. — Он выпил остаток кофе. — Скажите, товарищ Новак, сколько времени вы собираетесь оставаться в Дёре?