Вы. Мы. Они. Истории из обычной необычной жизни

Прекрасная Мери не знает стыда

Она любила меня безумно, сильно, очень по-своему, как никто другой, беззаветно, преданно и до последнего вздоха, как любит собака своего хозяина, а старый слуга из книг XIX века – своего шалопутного барина.

Когда мы начали жить вместе, мне не было еще и тридцати. Она родилась под Лондоном, в довольно небогатой семье и в свидетельстве о рождении была так и записана – MASHA.

Маша сломала все мои подготовленные к ее приезду в Париж лозунги, речи и наставления в первый же вечер. От моего желания доказать ей, что в этой квартире у каждого должны быть своя спальня и своя кровать, не осталось практически ничего. Руины. Через полчаса, после того, как я засыпал, она бесцеремонно залезала ко мне в постель, а еще через пять минут все мои аргументы бесследно исчезали. Постепенно она становилась хозяйкой дома, без которой я уже не мыслил своего существования. Я принял это с радостью подкаблучника, готового пойти на все ради спокойствия и тишины. К тому же Маша была безумно ревнива. Единственной женщиной, которую она более-менее приняла, была приходящая два раза в неделю горничная. И то… Любая другая особь женского пола встречалась внешней английской холодностью и скрытой колониальной агрессией. Причем возраст гостьи не имел значения. Что же касается меня, то я находил это забавным и не злился на Мэри. На нее просто нельзя было злиться. По крайней мере, у меня не получалось никогда. Те редкие случаи, когда мне приходилось делать ей замечания или выражать свое недовольство чем-либо, моментально оканчивались гробовой домашней тишиной и самыми грустными глазами на свете, полными слез, из правого угла дивана – места, где обычно сидел я, иногда посматривая телевизор.

Единственное, что омрачало наши ночи, это то, что Машка безумно храпела. Ее рулады сотрясали стекла окон, и, казалось, даже соседи посматривали на меня с тихой ненавистью. Я боролся с этим явлением как мог. Бесполезно. Не помогало ничего. Просьбы, ночные поглаживания, пинки – все это было впустую. Один раз она довела меня своим храпом до такого состояния, что я укусил спящую красотку за ухо. Маша взвизгнула от неожиданного пробуждения. Она, по-моему, все поняла, встала и, обидевшись, ушла в другую комнату. Два дня мы не разговаривали. Нет, мы, конечно, выполняли свои обязанности принятого в социуме общежития, но без какой-либо коммуникации с обеих сторон. Маша храпела в соседней комнате две ночи подряд и наслаждалась своей моральной победой. На третий день я демонстративно не пришел домой ночевать, а утром застал ее в моей кровати снова. Это было очень трогательное зрелище, и мы простили друг друга.

В четверг позвонил Толя Кацман – еврей-тысячник. Так, во всяком случае, его называла моя мама: один еврей-идиот на тысячу умных. И если с годами люди умнеют, то с моим другом детства происходил эффект Бенджамина Баттона: с возрастом он тупел в геометрической прогрессии.

– Привет, гхений! Ты можешь хоть раз в жизни помочь мне заработать пару копеек в иностранной валюте? Я в Монако. Не завидуй, мне здесь плохо. А теперь не радуйся, потому что тебе поплохеет тоже. Придурок пустил меня пожить на пару недель в свой апартамент. У него здесь антиквариата, как грязи на Привозе после закрытия. Вот я и подумал пригласить сюда одного клиента и продать ему в этом антураже пару музейных экспонатов. Лично моих и из моего музея – яйцо Фаберже и шедевр Репина. Покупатель – лошадиный ветеринар из Германии. Ты знаешь, что у лошадок социальное обеспечение в пролете, поэтому кони-звери и их хозяева расплачиваются в основном наличманом. А его тоже надо куда-то девать. Так почему же не купить прекрасного Репина «Буралки в спортзале»?