Русский Гамлет. Трагическая история Павла I

В остальном пребывание Павла Петровича в Вене прошло без сучка и задоринки. «Скажу вам насчет моего здесь пребывания, — писал он барону Сакену, — что мы живем, как нельзя лучше, осыпанные любезностями императора и пользуясь вниманием со стороны прочих. Вообще, это прелестное место, в особенности, когда находишься в кругу своего семейства. Я желал бы удвоиться или утроиться, чтобы успеть все видеть и сделать… Мы прилагаем все усилия, чтобы проявить нашу признательность. Но зато у нас нет почти ни минуты покоя как для того, чтобы выполнить обязанности, налагаемые на нас оказываемыми нам вниманием и вежливостью, так и для того, чтобы не упустить чего-либо замечательного по части интересных предметов. А правду сказать, государственная машина здесь слишком хороша и велика, чтобы на каждом шагу не представлять чего-либо интересного, в особенности же, ввиду большой аналогии ее, в общем, с нашей. Начиная с главы, есть, что изучать для моего ремесла».

Понравился и Рим. «Здешнее пребывание наше, — сообщает Павел Петрович архиепископу Платону, — приятно со стороны древностей, художеств и самой летней погоды».

Во Флоренции великий князь встретился и завел пылкую откровенную беседу с великим герцогом Леопольдом Тосканским, братом австрийского императора Иосифа II. Он осудил захватническую политику своей матери и сыпал угрозами в адрес ее фаворитов. Но уже на следующий день, понимая свою оплошность и боясь мести со стороны соглядатаев матери, за обедом ничего не ел, боясь, что его отравят.

Своей элегантностью, умом и детской искренностью, часто переходившей в восторженность и привязанность к людям, развлекавших и знакомивших его с достопримечательностями, великий князь покорил сердца многих. Особенно роскошный прием ему был оказан во Франции. «В Версале великий князь производил впечатление, что знает французский двор, как свой собственный, — подметил Гримм. — В мастерских наших художников (в особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Грёза и Гудона) он обнаружил такое знание искусств, которое только могло сделать его похвалу более ценной для художников. В наших лицеях, академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что не было ни одного рода таланта и работ, который не возбуждал бы его внимания, и что он давно знал всех людей, знания или добродетели которых делали честь их веку и их стране. Его беседы и все слова, которые остались в памяти, обнаружили не только весьма проницательный, весьма образованный ум, но и утонченное понимание всех оттенков наших обычаев и всех тонкостей нашего языка».