Мои шифоновые окопы. Мемуары легенды [litres]

“ Большая часть модной элиты, включая дизайнеров высшего эшелона, работала, любила и жила на кокаине.”

Затем мы неторопливо направились в лес, так как слышали, что там мужчины собираются на виду у всех, чтобы заняться групповым сексом. Там под деревом мужчины, одетые лишь в кожаные ковбойские штаны, участвовали в групповой мастурбации. Это вызвало у нас новый приступ смеха, из-за чего собравшиеся под деревом свистели и шипели на нас, пока мы не ушли. Хотя мне нравилось наблюдать за этой сценой под влиянием нравов моего окружения, когда дело доходило до секса, я закрывался. Я сознательно сделал этот выбор. Секс сбивал меня с толку и заставлял чувствовать себя неловко. В респектабельных чернокожих семьях Юга об этом просто не говорили. Физическая близость любого рода сводилась к минимуму. Я могу вспомнить только два случая в детстве, когда бабушка меня обнимала: первый раз, когда в подростковом возрасте у меня случился приступ астмы. И второй раз, когда я, больной, лежал на диване, она подошла, натянула одеяло мне до шеи и обняла меня. Мамуля не выставляла свою любовь напоказ, и уж точно не на ежедневной основе. Она была любящей, но в то же время стоической, строгой и суровой. Слишком уж она была занята стиркой, глажкой, приготовлением курицы и другими повседневными делами скромной домохозяйки, эта по сути единственная мать, которую я знал.

Я рос, не понимая, что такое физическая близость: мои родители давно развелись, а бабушка овдовела. Мои внутренние монологи о романтике и любви были довольно путаными. Единственной моей страстью, впрочем как и многих других, была Энн Бибби, наша школьная королева выпускного бала. Пока я учился в колледже и в Брауне, у меня не было никого, никаких сексуальных контактов. Но в Нью-Йорке секс невозможно было игнорировать: все им занимались, и все его обсуждали. И это заставило меня смириться с тем, что я давно пытался забыть.

В детские годы меня лишил невинности человек, живший на соседней улице. Его звали Коук Браун, или, по крайней мере, таково было его прозвище в округе. Он заманил меня в дровяной сарай у моего дома и прямо на сырой темной земле воспользовался моей молодостью и наивностью в том, что каcалось сексуальных отношений. После, застегивая ширинку, он сказал: «Это наша тайная игра».

Бывало ли такое с другими мальчишками моего возраста? У меня не было ни малейшего представления. Я думал, что все так и должно было происходить, и это действительно случалось снова и снова, в темных углах, часто при свете дня.

Боявшийся, что о моих тайных играх станет известно, я продолжал жить день ото дня так, будто их не существовало. По мере того как эти эпизоды происходили чаще, я все больше погружался в себя. Я не осмеливался рассказать бабушке, что был прямо в двух шагах от дома, в темном сарае со взрослым мужчиной. Она пришла бы в отчаяние, а я покрыл бы себя позором. Я боялся сказать своему отцу, замечательному человеку, который любил меня, и, возможно, навлечь на себя обвинения и в итоге ссылку в какую-нибудь лечебницу. Или меня публично осудили бы священники, что равнялось изгнанию. Я чувствовал, что выхода у меня не было. Я ни с кем не делился и молча переживал боль и предательство, не прося ни у кого совета и не обращаясь за психологической помощью. Я чувствовал, что мои детские травмы ничтожны по сравнению со страданиями остального мира.