Тополя нашей юности [Рассказы и повести]

Когда Ольшевский приезжает домой, именно этот первозданный покой и удивляет. Как будто совсем по-иному течет здесь время — медленные, неторопливые, не заполненные никакими видимыми переменами плывут часы. Шелестят ветви яблонь, под резким порывом ветра вдруг посыплется с них листва, и снова наступает тишина. Под окнами, в палисаднике, отцветают розовые осенние астры. В молчаливой вечерней задумчивости лежит за огородами серое пустое поле…

Когда совсем стемнело, Ольшевский вернулся во двор, прислонился к забору. Впрочем, он весь день ожидал этого момента, предчувствуя, что зарево лучше всего будет видно отсюда. И не ошибся. Всю северную сторону неба охватили багрово-черные сполохи. Они перекатывались из края в край и, то увеличиваясь, то уменьшаясь, вызывали в душе тревожное чувство. В оккупацию, семнадцатилетним юношей, наблюдал Ольшевский с этого самого места почти такое же зарево. Немцы жгли тогда деревни. Теперь там нефть. Она течет из земных глубин разоренного вконец, изведавшего, как никто, лихолетье войны, болотного края. Зарево означает, что сжигается газ, который всегда сопутствует нефти…

Ольшевский стоял и смотрел. Пламя бушевало от местечка километров за восемнадцать, он должен знать то селение. Покрытые мелким вереском, низкорослыми сосенками желтопесы, болота, чахлый кустарник, редкий осинник. Возле сожженной Березовки, где, как пишут газеты, течет нефть, в последнюю блокаду они, партизаны, сидели в тростниках, Осенью сорок третьего, когда подошел фронт, там были окопы. Шесть месяцев, до самого лета…

Ольшевский вошел в хату. Скрипели под ногами вымытые до желтизны половицы, тикали на стене ходики. На их циферблате нарисован трактор, который тащит огромную фуру с сеном. Отец купил часы давно, когда Ольшевский только поступил в школу. И тогда ходики показывали время не очень точно — то спешили, то отставали. Мать их держит теперь, наверно, чтоб слышать в хате хоть какие-нибудь звуки.

Да, никто не думал, что на березовском болоте найдут нефть. Он, Ольшевский, понимает, как здесь все изменится лет через двадцать…

— Ты, может, и не знаешь, что умер старый Дорошенко, — сказала мать. — И Косолапихи уже год как нет…

Те, кого в пору детства он называл дядей или дедом, почти все умерли. Со всего конца улицы, где стоит дом матери, держатся только их сосед Банедык да диковатый Потап, когда-то работавший контролером в клубе, к которому они, местечковая босота, все, как один, подлизывались…

— Только бабы здесь остались да цыгане, — рассказывает мать. — Молодые не хотят. Окончат школу — едут или в город, или в Сосногорск. Помешались на том Сосногорске… Думаешь, кого-нибудь упросишь полено расколоть?.. Два раза топором тюкнет и смотрит, чтобы пятерку дала да еще бутылку на стол…