Тополя нашей юности [Рассказы и повести]

Ольшевский направился к реке. Она по-осеннему тихая, зеркально-гладкая, с прозрачной, как слеза, водой. У самого берега на дне можно рассмотреть едва заметные камешки. На середине вода темнее, отражает низкое серое небо. Бесконечными стогами с поздней отавой, до синей гряды сосняков, уставлены еще зеленые приречные луга. Песчаные пляжи безлюдны. Только в одном месте, опустив ноги в полузатопленную лодку, сидят с удочками трое ребят. Темнеет вдали арка железного моста, к ней медленно приближается белый, издалека похожий на игрушечный пароходик…

Надо возвращаться на вокзал. В вагоне пригородного поезда Ольшевский, сидя на скамье, несколько раз огляделся, надеясь увидеть кого-нибудь из местечковцев. Они часто в этот город приезжают. Железнодорожники — по службе, остальные — за покупками. Но никого из знакомых не оказалось.

Мимо окна проплыли закопченные здания товарной станции, склады, пакгаузы, низкие, окруженные садами деревянные дома предместья. На некоторых, наполовину оголенных яблонях кое-где еще висели антоновки и краснобокие «цыганки».

Слегка помахивая служебным фонарем, идет немолодой, ссутулившийся железнодорожник в засаленном ватнике, несет под мышкой буханку хлеба. На крыше низкого, покрытого ржавым железом небольшого здания неизвестно каким образом вырос, зацвел даже, несмотря на позднюю пору, тоненький подсолнечник. Ольшевский сидит у окна, несколько грустный, узнавая и не узнавая местность. За те довольно продолжительные промежутки времени, когда он здесь отсутствует, пейзаж заметно меняется. Все больше появляется строений из камня и кирпича, все меньше остается на станциях и разъездах маленьких деревянных зданий, покрашенных в желтый цвет, окруженных акациями и тополями. Перемены, однако, не заслоняют прошлого, до боли знакомого.

Ольшевский, если бы и захотел, не смог бы, наверное, назвать в нужном порядке все эти станции, разъезды, частые остановки тихоходного пригородного поезда среди голого поля и леса. Чередование знакомых картин спрятано где-то вне пределов сознательной памяти, образуя свой внутренний ритм, всплывая неожиданной вспышкой радостного узнавания.

Стало темно — пошел мелкий дождь. Почти на каждой станции возвышаются длинные, ничем не прикрытые бурты картофеля. Омытые дождем, они даже серым осенним днем выделяются своей приятной белизной. Бурты и бурты… Картофельный край…

В вагоне, как и всюду, разный народ. Можно узнать железнодорожников, которые почти не носят черных шинелей, своих строгих костюмов, но никогда не отказываются от форменных фуражек с узкими козырьками. Профессиональная гордость… Громко разговаривает, заняв две соседние скамейки, группа подвыпивших хлопцев. Видимо, новобранцы. Делают вид, что им море по колено. Как и везде, много хорошо одетых молодых женщин и девушек. Сапоги с высокими голенищами, чулки — капрон, нейлон, плащи-дождевики…