Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Из героев Тургенева мне больше всего по душе Лаврецкий, за ним я могу внутренно следовать шаг за шагом. Он напоминает мне Огарева, но Огарева упрощенного, лишенного как многих достоинств, так и недостатков. Но ни в одном герое Тургенева я, по существу, не узнаю себя. Мне кажется, что я больше похож на Пьера из Войны и мира (без женщин) и еще больше на Мышкина (Идиота), а по подходу к жизни и на Росмера у Ибсена («Росмерсхольм»[662]). Называя своих «родственников» в литературе, я отнюдь не называю своих любимцев. Есть, конечно, кое-что мое в Андрее Болконском, но полюбил я его за другое, чего во мне нет, — это закон любви, требующий в любимом восполнения.

Отступлю на 2 дня. 6ое/VIII — это Мцхети и Пушкинские места в Одессе, и вечер в Аркадии. Мы с тобой сидим над морем. Ты говоришь, запомни день и час. Мы спросили наших друзей — вспоминали ли они нас. А ты вспоминала ли теперь в этот день и час меня?

Утро 6го. По шоссе мчится автомашина. На ней везут не тес, не круглый лес, не балласт. На ней везут меня. Быстро меняются картины. Сопки вот тут рядом. Рощи сменяются лугами. Хорошо. Взлетают испуганные машиной птицы. Я думаю, как бы хорошо было нам вдвоем идти вот так по этой дороге. И если бы мне сказали — дойдете до Москвы пешком — идите. Я знаю, что бы ты пошла со мной — месяцы — хотя бы года. Правда.

Я в Сангородке. У меня кровавый понос. По-моему, не дизентерия, т. к. температура не выше 37.3. Три дня я был на работе; день лежал на колонне. И вот 6го переправлен в Сангородок. Мне уже лучше. Надеюсь скоро выписаться. Посиживаю на скамейке среди цветов. Любуюсь их оттенками, гляжу на небо, вдыхаю ароматы. Думаю о хорошем. Думаю и о тебе. А Сережа сейчас держит экзамен. Уф! Пиши по старому адресу на 189 кол.