Революция 1917 года глазами современников. Том 2 (Июнь-сентябрь) [FineReader 14]

В лаборатории русской революции творятся формы общежития совершенно невиданные. Мы живем уже шестой месяц фактически в условиях политической свободы, и вряд ли можно объективно и чистосердечно сравнивать условия жизни при этой дезорганизованной свободе с условиями организованного произвола, нами изжитого при старом режиме, не высказавшись в пользу настоящего. Те эксцессы, с которыми нам приходится теперь считаться, пугают нас не столько своей природой, сколько намеком на возможность возврата прошлого. Эксцессы на виду; о них говорят, их сильно раздувает пресса, они пугают воображение обывателя; неисчислимые же блага молодой свободы восприемлются, впитываются незаметно, они как бы не идут в счет, их не чувствуют, как не чувствует выздоровевший человек пораженных частей тела, раньше доставлявших ему страдание при малейшем движении. Так, все наперерыв подчеркивают и подмечают злоупотребления свободой слова и печати, невольно забывая, что все это - мелочи в сравнении с той великой культурной работой, которую сейчас выполняет уличная кафедра и печатный лист. И у всех на виду и на примете дикие проявления власти тьмы, - между тем как немногим виден громадный рост в России гражданственности, удивительное просачивание сознательности в народную толщу, лежавшую годами не вспахиваемой, под паром.

Недооценка творческого проявления революции - явление общее. Перелистанные страницы русской истории, дававшие достаточно примеров быстрого крушения самых умеренных надежд, сделали нас всех пессимистами. Поэтому и теперь, воочию наблюдая естественный поступательный ход назад, от чрезмерных очарований к реальности, от прыжка в царство свободы к пугливому стратегическому отступлению в царство необходимости, мы ежеминутно готовы предаваться отчаянию, повторяя, что революция погибла. А между тем гибнет и, несомненно, гибнет лишь то, что, оставшись жить, было бы чудом. Чудес же история не знает.

Было бы чудом, если бы русский народ, рожденный рабом и изживший свое рабство только внешне, вдруг, в один из мартовских дней стал народом культурным и готовым к принятию таких форм общежития, которые недоступны были даже его западным братьям. Было бы чудом, если бы русская интеллигенция, этот «первый ученик» школы общественной жизни, назубок выучивший девизы передовой европейской демократии, смогла сразу наполнить их практическим, применимым к жизни содержанием. Было бы чудом, если бы Россия из отсталого государства, миновав переходную полосу, вдруг стала передовым, образчиком государственности новой, по которому должна равняться Европа.

Таким образом, все явления реакции у нас более чем естественны: они неизбежны, они, пожалуй, необходимы. И законную тревогу вызывает лишь темп этой уже начавшейся реакции, не замедляющейся, но растущей. Лишь то, что ее проводниками оказываются не вновь окрепшие, хорошо нам знакомые «темные силы», а представители той самой революционной демократии, которая взяла вожжи революции с первых дней и из последних сил до сего дня старается направить разнесших лошадей на верную дорогу. Именно от нее исходят приказы об ограничении необузданной свободы, о подчинении чужих воль дирижерской палочке власти, о «новой железной дисциплине», о приостановке действия нашего своеобразного Habeas Corpus Act'а. Поскольку в привычных руках старой власти это являлось бы привычным для населения очередным нажимом, постольку в практике власти революционной это может означать грядущую диктатуру. Диктатура же, хотя бы временная, хотя бы кажущаяся для данного момента желательной и спасительной, есть всегда явление опасное, свидетельствующее прежде всего о крушении первоначальных надежд революции.