Мы — военные
- Автор: Тулинов Филипп Яковлевич
- Год: 1965
- Язык: русский
- Год: Воениздат
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Мы — военные». Краткое содержание книги:
Герой повести «Сердце приказывает» — рядовой Федор Данилов. Нелегко сложилась у него личная жизнь. Окружающие его замечательные люди и дома, и в армии помогают юноше преодолеть немалые трудности. Хорошо показывает автор, как в моральном облике молодого человека сливаются воедино веление долга и веление сердца, как выковывается характер советского солдата.
Ф. Тулинов, сам немало послуживший в армии — в войну и в мирное время, — сумел правдиво показать в романе, повести и рассказах романтику нелегкого ратного труда, правдиво нарисовать образы воинов. Произведения, включенные в книгу «Мы — военные», написаны увлекательно и читаются с интересом.
— Зажурился, Данилов?
— Есть такое дело, товарищ сержант.
— Дивчина разлюбила?
— Нет, дивчина как будто не разлюбила.
— Мать заболела?
— И мать здорова…
— В таком случае, что за причина журиться? В чем непорядок?
Сержант разговаривает со мной серьезным тоном, почти сердито. Только в глазах его под насупленными рыжими бровями притаилась веселая хитринка.
— Так в чем же дело, Данилов? — еще раз спрашивает сержант, задерживая на полпути ко рту ложку с борщом.
— Да нет, все вроде в порядке, — выдавливаю я из себя.
— Ладно, — смеется Бондаренко. — Думаешь, не понимаю. Хотелось на первом же выезде отличиться. Ишь какой прыткий! Нет, ты потанцуй у орудия, сто потов пролей возле него — вот тогда из тебя пушкарь получится. Тогда будет порядок.
V
Зимний лагерь еще более сплотил наш расчет. Душою приросли мы друг к другу. Особенно сблизился я с Костей Беридзе. Он учил меня премудростям, которыми должен овладеть наводчик орудия. Не скажу, что очень терпеливо учил. Порой он вспыхивал как порох, кричал на меня. Я в таких случаях старался отмалчиваться: ведь для меня же старается.
Хорошо в зимнем лагере! И все-таки меня снова потянуло в казарму. Костя заметил перемену в моем настроении.
— Почему грустный, Федя? — допытывался он. — Ну скажи, пожалуйста, почему? Посмотри, красотища какая вокруг!.. Только девчат не хватает…
— Легкомысленный ты человек, Костя.
— Зато ты серьезный. Ну скажи, чего нос повесил?
Я не отвечаю. С разрешения командира расчета мы с Костей идем на лыжную прогулку вокруг лагеря. День выдался ясный, морозный. Полуденное солнце не поднимается над лесом, а светит сквозь ветки. Лучи его дробятся, вспыхивают, словно огневые искры. На открытых полянах снег ослепительно-белый, а в тени разлапистых елей кажется густо подсиненным.
Мы идем рядом по целине, которая мягко оседает под лыжами. Не дождавшись от меня ответа, Костя прижимает своей палкой мою. Оба останавливаемся, морозный пар нашего дыхания розовато светится в лучах солнца. Верхняя губа Кости с тонкими усиками нервно вздрагивает.
— Отвечать будешь, когда спрашивают?
— Что отвечать?
— Чем не доволен?
— В казарму хочется, — признаюсь я.
Костя насмешливо присвистывает.
— Ладно, считай, что поверил.
Снова скользим рядом на лыжах. Лес кончается, перед нами открывается нетронутый и чистый снежный простор. Оба молчим. Костя пытливо косит в мою сторону черным глазом. Догадливый! Знает, о чем я не хотел сказать. Знает, но больше не допытывается, спасибо ему.
У меня лишь одна надежда: приедем со стрельбищ, а на тумбочке белеют долгожданные письма…
И вот мы возвратились со стрельб… Вместе с товарищами иду в казарму, поднимаюсь по каменным ступенькам на второй этаж, где располагается наша батарея. От радости перехватило дыхание: на тумбочке два письма.
Первое — вижу это по крупному почерку на конверте — от мамы. Второе… тоже от нее…
Раскрываю первое письмо. Обычно у мамы все идет вперемежку — и семейные дела, и колхозные новости, а мне разные советы.
Читаю неказистые строчки… Ого, какие события! Нашего председателя Ивана Герасимовича, оказывается, поставили на ответственную должность в район, а вместо него избрали Макея Петровича Мануковского. Эта новость для меня особенно приятна: дядя Макей — мой учитель жизни.
Дальше мама писала так:
«И меня, простую доярку, на старости лет вытолкали в начальники — заставили заведовать молочной фермой. Все хозяйство фермы теперь на моем попечении — дыхнуть некогда…»
Вроде и жалуется мама, но как я понимаю ее! За каждым словом скрывается радость и гордость…
На последней страничке на полях, вдоль листа, — приписка:
«Феденька, ты извини, но я душой вот за что болею: пишет тебе Наталья Ласточкина или не пишет? Ведь горе у нее большое: мать скончалась с месяц назад. Наталья после похорон переехала жить в Репное, к тетке. А в ее доме на время поселился Петруха Лапин с семьей…»
Значит, умерла Прасковья Афанасьевна, или Просянка, как все называли ее в селе!..
Признаться, я недолюбливал крикливую Просянку, а вот теперь жалко…
Торопливо разрываю второй конверт. Может, в этом письме есть еще что-нибудь о Наташе?
На койку вываливаются несколько листочков из тетради в косую линейку. На листочках милые каракули моих сестренок, забавные рисунки цветными карандашами. Представляю, с каким старанием и любовью все это делалось для меня!