Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
— Это как у Некрасова — дед Мазай и… Он что, тоже старый? Дед?
— Нет, ему двадцать шесть, самый молодой сталевар в цехе, комсомолец.
— Отлично! Отлично, что вы, молодые, беретесь за настоящее дело. Желаю успеха.
Беспощаден Серго к тем, кто мешает: «Вы — директор, коммунист или неизвестно что? Почему не сообщили мне о предложении Мазая? Почему маринуете проект инженера Шнеерова и Мазая? Руководителей, не умеющих или не желающих помогать новаторам, будем устранять из нашей индустрии как вышедших в тираж. Это относится и к вам, товарищ бывший — да, да, с этого момента уже бывший директор, и к вам, также бывший главный инженер».
Новый звонок в Мариуполь:
— Говорит Орджоникидзе. Вы Мазай? Комсомолец? Как соревнование? Как ваша бригада? Помогает ли вам дирекция? Вы, наверное, стесняетесь говорить, потому что рядом директор. Но обращайте внимания, сталевар должен быть смелым. Говорите все как есть! Звоните мне каждый день после смены…
Следующую плавку Мазай закончил под утро. И снова телефонный разговор с Сорго:
— Почему же ты не позвонил, Макар? Я здесь уже начал беспокоиться.
— Да ведь позднее время. Я думал, вы давно спите.
— С тобой уснешь! Чудак человек! Я ждал звонка… И вот — для кого-то «вскоре», для кого-то «наконец» — есть двенадцать тонн с метра!
— Поздравляю, дорогой Макар Никитович! Только ты свои секреты не храни, учи других.
А вслед за тем — телеграмма Сорго на завод:
— Комсомолец Макар Мазай дал повиданный до сих пор рекорд — двадцать дней подряд средний съем стали у него двенадцать с лишним тонн с квадратного метра площади пода мартеновской печи. Этим доказана осуществимость смелых предложений, которые были сделаны в металлургии. Все это сделано на одном из старых металлургических заводов. Тем более это по силам новым, прекрасно механизированным цехам. Отныне разговоры могут быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей. Крепко жму руку и желаю дальнейших успехов комсомольцу Мазаю…
Как хочется повидать Мазая, пожать руку! Каков он? Рослый или коренастый? Житно-светлый или смуглый южанин? Не знаю. Знаю одно: благороднейший рыцарь; совершающий главный подвиг современности. Академики твердили, что больше четырех тонн нельзя, а он взял и ахнул по двенадцать. Да теперь уже двадцать пять раз подряд. Нигде в мире не было, а у есть. И у нас очень часто говорят: ну, подумаешь, пойду я учиться у какого-то Мазая! Я сам с усами. Усы-то, может быть, у тебя большие, а вот у него — двенадцать, а у тебя — три тонны. Вот и ходи со своими усами сколько хочешь…
Всем этим жил Серго последние месяцы. Все это жило, в нем, волновало его и сейчас, в праздничный вечер на совещании богов брони. Да, жаль, что не было Мазая, хотя дух его царил здесь. Допоздна просидели, намечая как поскорее наладить производство снарядостойкой брони, танковых дизелей и орудий. И восьмое ноября посвятил Серго тому же. И девятое, пока не свалился.
Едва поправился — на Восьмой чрезвычайный съезд Советов. Разве можно не участвовать в нем — не принимать Конституцию? Разве можно не участвовать, если ты посвятил жизнь тому, чтобы эта Конституция родилась?! Разве можно не участвовать наперекор Гитлеру, который утверждает, что СССР — не государство, а лиши географическое понятие?
Наконец, в дорогу на танкодром. Замелькали путевые будки. Заспешили телеграфные столбы, щитовые заборы вдоль полотна. Лавочка на станции с размашистой надписью мелом на стене: «Карасину нет». Люди, одеждой иллюстрирующие злую шутку: каких только тонов ткани не выпускаем! — и черные, и серые, и цвета угля кокса, чугуна… Из окон вагона не так уж много видно. Впрочем, смотря кому. Снега, белая пустыня до горизонта, изредка вспученная то запорошенными, то червоталыми грудами. Редко, ох до чего редко лежат: мало скота — мало навоза — мало хлеба — мало скота… Сказка про белого бычка — еще один, едва ли не основной заколдованный круг, из которого хоть умри, а вырвись. Как? На чем? На тракторе, конечно, прежде всего. Но маловато гусеничных следов на снегу. И те сколько крови стоили! Всем составом Политбюро выезжали на испытания под Москвой. На опытном полигоне обсуждали, спорили, забравшись в кузов прицепа, который тянул один из первых гусеничных СТЗ-11АТИ. Глотали пыль, радостно шутили, что так удобно пока не заседали… Но сколько еще надо вложить в эти гектары Магнитостроев, Днепрогэсов! Хаты под соломой. Женщины с коромыслами, в сорок лет старухи. Коромысла — символ самобытности, говорят. Рыдать хочется. Недаром Ильич не мог спокойно видеть подобную символику.