"К предательству таинственная страсть..." [calibre 1.39.0]

Да, такие, как Слуцкий, любили Сталина. В их атеистической душе он занимал место Бога, так как свято место пусто не бывает. У Слуцкого как у поэта был именно не политический, не государственный, а поистине рели­гиозный культ этой земной фигуры. Даже через много лет после 1956 года в стихах о Зое Космодемьянской, умершей с именем Сталина на виселице (стихи не включены Евгением Евтушенко в сборник!), Слуцкий писал:

О Сталине я думал всяко разное,

ещё не скоро подобью итог

Но это слово, от страданья красное,

за ним я утаить его не мог.

Конечно, Слуцкий понимал правовую ущербность сталинского социализ­ма, но понимал его не как анекдот, а как историческую необходимость.

Я шёл всё дальше, дальше,

и предо мной предстали

его дворцы, заводы —

всё, что воздвигнул Сталин:

высотных зданий башни,

квадраты площадей...

Социализм был выстроен.

Поселим в нём людей.

И словно бы подчиняясь этому приказу о заселении “казённого сталин­ского социализма” людьми, Слуцкий в своих книгах приветствует и благо­словляет простонародье, очеловечившее деяния своих рук: “Дети в Доме от­дыха”, “Я строился, как новая Москва”, “Спи, товарищ! Отдыхай, сосед, ты сегодня честно потрудился”, “Были созданы все условия, то есть крыша, хлеб и вода”... “Я рос в тени завода”, “Двадцать лет я жил всу­хомятку в общежитиях и на войне и привык к большому порядку, он по­нравился даже мне”, “Стоит хозяин и кормилец, на дело рук своих гля­дит”... Оглядывая всё это наполненное людьми, застроенное их руками без­людье социализма, поэт вступает в спор с самим собой, восклицая: “Не вин­тиками были мы, мы были электронами”. Но бывало, что и он впадал в отча­янье. Я тоже во многом сын той же эпохи, но моя жизнь не целиком принад­лежит ей, и у моего поколения был шанс понять свободу шире, нежели толь­ко как “осознанную необходимость”. У поколения же Слуцкого таких шансов почти не было.