Двадцать четыре секунды до последнего выстрела (СИ)

Последняя маска — посмертная

— Значит, теперь ты подбираешь на улице беспородных котят? — вот и всё, что я смог сказать, когда впервые увидел его. Тогда ещё только на фотографии.

Линда тряхнула головой, явно рисуясь и желая, чтобы я заметил в её каштановых волосах жёлтые солнечные пряди, ради которых она наверняка просидела несколько часов в кресле парикмахера и отдала пару сотен фунтов, и подвинула мне поближе стопку карточек. Все они были сделаны на «Полароид» шестидесятых годов, который обыкновенно лежал в бардачке её машины.

— Котёнок может и уличный, — заметила Линда, ничуть не обидевшись, — но не беспородный. Из него вырастет роскошный британец, если не какой-нибудь мейн-кун.

— Ирландец, вот кто из него вырастет. Чистокровный бродячий ирландец, — возразил я, разглядывая снимки.

На них был запечатлён один и тот же юноша. Рыжий, тонкокостный и с чистой белой кожей. На фотографии крупным планом можно было разглядеть достаточно симпатичные зелёно-голубые глаза, но в остальном — совершеннейшая заурядность, как я решил.

— Надеюсь, он хотя бы совершеннолетний, — заметил я, отпивая чай. Хотя, конечно, в этой шпильке не было ни смысла, ни нужды. Линда отлично играла в эпатаж, но всегда видела границы дозволенного. Но ирландец с фотографий действительно выглядел очень юно, немного слишком для Линды. Она на мой вопрос только возмущённо фыркнула, собрала свои карточки и ответила:

— Мальчику двадцать три.

— Тогда развлекайся. И жили они долго и счастливо, как говорится, — я пожал плечами.

— И всё? — она надула губы, наморщила свои тёмные, тонко выщипанные брови и сделалась ненадолго похожей на обиженную девочку, но потом засмеялась: — А как же ревность?

— Благословляю вас, чада мои, — покачал я головой и подумал про себя, что в этот раз увлечение Линды вряд ли продержится и пару месяцев. На общем фоне её красивых умных любовников ирландский мальчик в дешёвой футболке и с кривыми нижними зубами выглядел весьма сомнительно.

Я, конечно, не видел, как они познакомились. Но Линда позднее так много говорила об этом, что всю картину я мог бы представить с точностью. И мелкий дождь на Гросвенор-сквер, и то, как Линда круто, с нарушением всех правил разворачивает «Дефендер», опускает стекло и в своей неповторимой манере спрашивает у насквозь промокшего парня на остановке: «Детка, не желаешь выпить?».

— Он тебе понравится, — уверенно объявила Линда, и только воспитание помешало мне закатить глаза. Я совершенно не желал близко знакомиться с очередным её бойфрендом на несколько ночей, но конечно, едва ли мог изобрести подходящий предлог, чтобы этого знакомства избежать. — Фред, посоветуй. Если бы ты вёл в оперу человека, который до сих пор ни разу её не слышал, что бы ты выбрал? В Ковен-Гардене новая «Пиковая дама»...

— Ни за что, — воскликнул я в некотором ужасе. — Упаси тебя Господь слушать русскую оперу в постановке американского итальянца в Лондоне.

Я знал, о чём говорю, поскольку был на «Пиковой даме» буквально две недели назад, на премьере, и испытал всю ту гамму чувств, от боли до разочарования в современном искусстве, которая ожидает всякого театрала при встрече с натужным и вычурным авангардом, порождённым, к тому же, прославленным режиссёром, от которого ждёшь значительно большей глубины мысли[31].

— Идите на Верди, — посоветовал я, — завтра будет «Травиата», а легче неё уже не придумаешь.

— Там и встретимся, — объявила Линда. — Ну, я побегу, — и расцеловав меня в щёки, действительно побежала, уверенно держась на высоких каблуках и оставив мне обязанность оплатить счёт. А ещё — фотографию своего ирландца. Случайно, конечно. Просто одна из карточек — та самая, где он был снят крупно, в три четверти, выпала у неё из сумки и спланировала к ножке стола. Я забрал, подумав, что надо будет отдать Линде потом.

Эта карточка до сих пор у меня. Мой единственный секрет от него. И то немногое, что мне однажды останется, когда он сожжёт себя окончательно.