Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Будто со стороны он прозревает: под утро, когда праздничное застолье ещё в разгаре, вдруг открывается оконная дверь и оттуда, из вешней тьмы, сквозь занавесей вуаль на свет выступает мужик.

Все взгляды от стола устремились на пришлеца.

Стручок салат хрупает, смотрит изумлённо и по-кроличьи быстро-быстро дожёвывает, губы о скатерть отирает.

Самогона недопитая бутыль на столе. Сигаретные бычки в тарелках.

Ни одного знакомого лица средь незваных гостей.

На софе калачиком свернулась Аннушка и спит. В ногах гитара сиротой почивает.

Музыка играет.

Подойдя к проигрывателю, он снял иголку с пластинки, выключил вертушку.

– Гости, вижу, изрядно употчивали себя, пора и на свежий воздух – всугонь проветриться.

– Мужик, ты кто? – спросил стручок, привставая из-за стола и что-то там ещё дожёвывая.

– Добрый дедушка Пихто. – Николка памятником стал, простёрши руку указательной стрелкой в направлении двери: – Будьте любезны на выход пожаловать!

Он терпеливо выпроваживал гостей по одному за дверь, и каждому: милости, дескать, прошу.

– А ты? – спросил вдруг с вызовом стручок и, вытянув руку, указал Николке на выход.

– Я остаюсь, – ответил ему Николка.

– А я?

Никак не желал стручок переступать порог, цеплялся за руку, за плечо, за карман на груди.

– А ты уходишь, – ответил Николка, убирая от себя его руки.

– А почему я, а не ты?

И уставился Николке в глаза упрямым взглядом.

– Я устал. Я спать хочу.

– Ты что, мужик, драться со мной будешь, что ль? Давай!

Хвать за карман и дёрнул. Оторвал. Николка посмотрел с сожалением на вырванный клок. Стручок сжал кулаки и поднял их к лицу: стало быть, таки вознамерился боксировать.

Не медля, Николка выцелил дерзкому гостю пятернёй прямо в лоб – точно и коротко шлёпнул. У того голова дёрнулась, ноги вскинулись кверху – перелетел через порог, приземлился на пол в коридоре наружном. Сидит на заднице у мусоропровода и хлопает ошалевшими глазами.

Николка захлопнул дверь: ну какой на Руси праздник без драки, без мордобоя?

Заглянул на кухню. В мойке гора грязной посуды. На полу осколки разбитого бокала, и меж них две капельки крови.

Едва успел подумать: «Что за праздник на Руси без пьяных слёз, без душевных излияний и дотошных выяснений, кто виноват – кто прав, и до бесконечности наоборот?!» – как соловьём взыграл дверной звонок.

Тьфу ты! Открывает – на пороге перед ним стручок стоит:

– Мужик, гитару-то отдай хоть?

Расходясь, гости долго ещё шумели на лестничной клетке у лифта, затем на улице у подъезда балагурили. Кричали. Смеялись. Бранились. Свистели. Бренчала гитара. И завывал под расстроенных струн дребезжанье чей-то пьяный голос – про коня, что косит лиловым глазом…