В долине смертной тени [Эпидемия]

Собрались все, кроме Виталия, который в резкой форме отказался присутствовать. Пришла даже Соланж, и Ренате пришлось взять на себя нелегкие обязанности переводчика. Все расселились в свободном режиме, кто, где хотел.

Герман Владимирович оглядел собравшихся и улыбнулся.

— Раз я это затеял, мне и начинать, — произнес он. И тут же его лицо стало серьезным. — Мне захотелось с вами поговорить, точнее, обменяться мнениями и суждениями. Меня беспокоит то, что между моими сыновьями, а значит, братьями нет согласия ни по одному вопросу. Давайте скажем прямо, нет ни просто согласия, а полное расхождение во взглядах на окружающий мир. Расхождение, которое порождает враждебность. И я крайне этим обеспокоен. При этом я смотрю на вас и вижу всю нашу страну. Ее особенность в том, что тут все крайне разобщены. Возникает ощущение, что речь идет не о единой нации, а о конгломерате враждебных народов. Мы не можем достичь согласия ни по одному важному пункту. Знаете, когда я был вице-премьером, то правительство буквально разъедали расхождения по любой проблеме. Вместо того, чтобы их решать, мы все время спорили, как это сделать. И редко находили решения. Это нам печально аукнулось, эффективность нашей работы оказалась низкой. Это привело к тем последствиям, которые вам хорошо известны. Не стану дальше развивать эту тему, сейчас речь не о ней. Это дела давно минувших дней. Но печалит то, что прошло немало времени, а мало, что изменилось. Скорее разногласия только усилились. Даже в пределах одной семьи они носят непримиримый характер. Но это всегда является предвестником краха. Так уж вышло, что один мой сын — большой чиновник в нынешней администрации, другой — один из самых видных ее оппонентов. Ну а третий смотрит на все со стороны. Вот и получается, что это некая уменьшенная копия общественного устройства. Если мы найдем способ примирить все наши противоречия, то, возможно, получится эту схему распространить на все общество. — Герман Владимирович замолчал, о чем-то задумавшись. — Может быть, я излишне наивен, что в моем возрасте даже неприлично. Но цинизм — это потеря надежды, а мне хочется все же ее сохранить. Вот потому я собрал вас здесь. Миша, ты, как представитель власти, начни первым.